Вермахт и советские военнопленные.

— Да, да, — рассеянно сказал князь Андрей. — Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, — начал он опять, — я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, и оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все, по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите. (Война и Мир. Лев Толстой. Том 3-й.)
 

Глава из книги профессора Гейдельбергского университета Кристина Штрайта "Они нам не товарищи. Вермахт и советские военнопленные в 1941-1945 гг." - Это исследование профессора Гейдельбергского университета является самой цитируемой книгой по проблеме советских военнопленных в Германии в 1941-1945 гг. Вызвавшая после первого издания неприятие и ожесточенные дискуссии как среди советских военных историков, так и с немецкой стороны, ныне эта книга считается «хрестоматийной» и «классической». Оценки общего количества советских военнопленных и числа погибших в немецком плену, которые приводит профессор Штрайт, ныне считаются наиболее объективными и продолжают оставаться свидетельством преступной деятельности фашистского режима. В полном объеме на русском языке публикуется впервые. Издание снабжено научным аппаратом.


X. ПОПЫТКИ ДОБИТЬСЯ ОБРАЩЕНИЯ С СОВЕТСКИМИ ВОЕННОПЛЕННЫМИ СОГЛАСНО НОРМАМ МЕЖДУНАРОДНОГО ПРАВА

До сих пор ещё ничего не было сказано о попытках добиться в войне между Герма­нией и Советским Союзом такого обращения с пленными, которое соответствовало бы Женевской конвенции о военнопленных 1929 г. или хотя бы нормам всеобщего международного военного права1. Эти попытки были предприняты, прежде всего, нейтральными силами - Международным Комитетом Красного Креста в Женеве и правительствами Швеции и Соединенных Штатов. Усилия Советского Союза и в особенности немецкого руководства были менее активны по ещё требующим рассмотрения причинам.

Основополагающие решения об обращении с советскими военнопленными были приняты ещё за несколько месяцев до нападения на Советский Союз. При обосновании преступных приказов немецкое руководство воспользовалось тем фактом, что Советский Союз не присоединился к Женевской конвенции и, сверх того, будучи правопреемником царской империи, заявил, что не чувствует себя связанным нормами Гаагской конвенции о ведении сухопутной войны 1907 г.2 Эти обоснования были всего лишь прикрытием. Во время подготовки плана «Барба­росса» ни политическое, ни военное руководство не удосужилось даже выяснить, какие у него существуют международно-правовые обязательства. Такое выяснение началось только после нападения на Советский Союз, когда последний вынудил не­мецкую сторону принять срочное решение, предложив соблюдать правила Гаагской конвенции о ведении сухопутной войны. К этому времени из-за преступных при­казов уже были совершены деяния, исправить которые было очень трудно.

Как мало немецкое руководство было склонно стеснять себя международно-правовыми ограничениями в предстоящей войне на уничтожение, видно из того, что распоряжения об обращении с ранеными и больными советскими пленными были отданы на скорую руку, не считаясь с тем, что в этом случае Германия была связана совершенно определёнными обязательствами3.

Попытка незначительного меньшинства в военном руководстве поставить обра­щение с пленными с обеих сторон на международно-правовую основу была пред­принята сравнительно поздно и практически не получила поддержки со стороны верхушки ОКВ и ОКХ.

Не говоря об очевидных предубеждениях в приказе о комиссарах и плане «Бар­баросса», важнейшие охранительные положения Гаагской и Женевской конвенций в отношении советских военнопленных были фактически аннулированы органи­зационным приказом отдела по делам военнопленных от 16 июня 1941 г.4 На этом фоне непонятными кажутся два официальных письма, которые отдел по делам военнопленных 24 июня 1941 г. направил в управленческую группу «Заграница»43 управления разведки и контрразведки в ОКВ5. В первом письме содержалась прось­ба выяснить, сможет ли Международный Комитет Красного Креста осуществить предписанное Женевской конвенцией (статья 79) создание справочного бюро о военнопленных обеих сторон в нейтральной стране и можно ли будет использовать его для оказания помощи немецким пленным в Советском Союзе, - что молча предполагало соблюдение Женевской конвенции. Во втором письме в искажённой формулировке статьи 82 Женевской конвенции было заявлено, что Германия считает себя связанной предписаниями конвенции даже в том случае, если воен­ный противник её не подписывал, а значит, и в случае с СССР6, - ввиду отданных приказов - удивительное утверждение. Поэтому отдел по делам военнопленных предложил через министерство иностранных дел обратиться к государству-гаранту [Германии, то есть к Болгарии] с просьбой передать русскому правительству заявление, что Германия применяет в отношении русских военнопленных положения конвенции 1929 г. и обращается с ними соответственно. При этом ожидается, что и Россия будет придерживаться предписаний этой конвенции, задним числом заявив о своём присоединении к ней7.

Приемлемым объяснением для этого письма является то, что он был составлен по инициативе VI группы (международное военное право) управленческой группы «Заграница», в которой в то время значительную роль играл Хельмут Джеймс граф фон Мольтке, и что тем самым была сделана попытка добиться изменения сущест­вующих директив относительно обращения с военнопленными8. Это позволяет по­нять также дальнейший ход событий. В докладной записке начальнику управлен­ческой группы «Заграница» капитан права, профессор, доктор Эрнст Мартин Шмитц, один из экспертов по международному праву в этом отделе, утверждал, что Германия в отношении Советского Союза не связана Женевской конвенцией, и СССР до сих пор не заявил, что считает себя связанным нормами Гаагской конвен­ции о ведении сухопутной войны. Однако возникает вопрос, не вступают ли в противоречие некоторые из отданных приказов9 с заявлением о том, что Германия соблюдает в отношении Советского Союза конвенцию о воен­нопленных. Если это так, то такое заявление можно сделать лишь в том случае, если эти приказы будут изменены в интересах немецких военнопленных в Со­ветском Союзе.

Шмитц предложил заявить, что Германия будет соблюдать Женевскую конвен­цию только в том случае, если СССР обязуется действовать аналогичным обра­зом10. По-видимому, после этого соответствующее письмо было направлено в штаб оперативного руководства вермахта, а там заявили о том, что СССР, мол, не счи­тает себя связанным даже Гаагской конвенцией11, - аргумент, который потерял силу вскоре после этого. Так что инициатива группы Мольтке оказалась безрезультатной. Тем не менее, благодаря ей на обсуждение был вынесен аргумент, который, как показало дальнейшее развитие событий, имел единственное намерение - заставить политическое и военное руководство позаботиться о собственных пленных в Советском Союзе.

Тем временем на другом уровне также были предприняты попытки, понача­лу обещавшие успех. Уже через день после нападения Германии на СССР пре­зидент Международного Комитета Красного Креста Макс Хубер предложил пра­вительствам СССР, Германии, Финляндии и Румынии в аналогичных телеграммах услуги Международного Комитета Красного Креста по организации обмена све­дениями о раненых и погибших и списками фамилий пленных. Тот факт, что СССР не подписал Женевскую конвенцию, не должно было стать препятствием в том случае, если прочие стороны-участники примут предложенное урегули­рование12. 27 июня нарком иностранных дел СССР Молотов принял это пред­ложение от имени Советского Союза при условии, что так же поступят и его про­тивники. Международный Комитет Красного Креста воспринял это как обна­дёживающий знак, тем более, что это был первый раз, когда Советский Союз принял к сведению инициативу Международного Комитета Красного Креста. В тот же самый день Германия, Финляндия и Румыния были проинформированы об этом согласии.

Международный Комитет Красного Креста сразу же попытался использовать благоприятную ситуацию и 6 июля добился того, что Молотов заявил о согласии на установление контакта между советским послом в Анкаре и представителем Международного Комитета Красного Креста, в ходе которого следовало догово­риться об организации последующего обмена сведениями. Тем временем в начале июля имперское правительство также заявило о готовности к обмену списками фа­милий13, что давало ещё большую надежду на заключение соглашения.

О серьёзности намерений Советского Союза заключить соглашение об обраще­нии с пленными обеих сторон было заявлено в ноте, которую 17 июля 1941 г. со­ветское правительство вручило правительству Швеции, выступавшей государством-гарантом, представлявшим интересы Советского Союза перед имперским прави­тельством. В этой ноте, которая была передана министерству иностранных дел 19 июля, СССР заявлял, что он признаёт Гаагскую конвенцию о ведении сухопут­ной войны 1907 г. и будет соблюдать её на условиях взаимности14. Советский Союз, считавший обязательными для себя только те заключённые царским правительст­вом соглашения, которые он официально признал, осуществил тем самым присое­динение к Гаагской конвенции. Кроме того, заявлением, что он будет соблюдать положения Гаагской конвенции в отношении Германии на условиях взаимности, Советский Союз принял во внимание также то обстоятельство, что Гаагская конвен­ция содержит оговорку о всеобщем участии в договоре, и что Италия и Словакия не присоединились к этой конвенции15.

Для Советского Союза очень важно было прийти к взаимному урегулированию по поводу ведения войны. В вопросе обращения с пленными СССР, как показало дальнейшее развитие событий, не был готов соблюдать Женевскую конвенцию в полном объёме16, хотя это было связано также с неуступчивой позицией имперского правительства. Во всяком случае, даже положения Гаагской конвенции могли пред­ставлять собой сравнительно удовлетворительную основу. Постановление Совета Народных Комиссаров от 1 июля 1941 г.17, перехваченное немецкими войсками в конце августа 1941 г., показало, что ноту от 17 июля нельзя считать всего лишь про­пагандистским мероприятием. Приведенные в этом постановлении директивы об обращении с пленными не ограничивались положениями Гаагской конвенции, но содержали также отдельные положения Женевской конвенции18.

Немецкое руководство не было удовлетворено советской нотой от 17 июля; от­сюда видно, что вопрос о взаимном обращении с пленными был для него сравни­тельно второстепенной заботой.

25 июля посланник Макебен докладывал, что в ОКВ, - имелись в виду Кейтель и штаб оперативного руководства вермахта, - «мнения о немецкой заинтересован­ности в этом вопросе разделились»:

С точки зрения ведения войны считалось более желательным, чтобы русские не осуществили своего мнимого намерения присоединиться к конвенции. С другой стороны, такое присоединение представляется желательным ввиду его благотвор­ного воздействия на обращение с немецкими военнопленными.

Кроме того, ОКВ поставило вопрос, будет ли Германия связана обязательства­ми Гаагской конвенции в отношении Советского Союза, даже если тот к ней не присоединится, и будет ли зависеть его присоединение к Гаагской конвенции от согласия Германии19. Отсюда следует, что ОКВ, по-видимому, было довольно плохо информировано министерством иностранных дел, поскольку Советский Союз по своему волеизъявлению уже присоединился к конвенции. Однако более важным представляется то, что ОКВ по сути дела не выяснило перед нападением на СССР, связана ли Германия обязательствами по Женевской конвенции, несмотря на то, что на этот счёт не было ясного представления20.

О позиции немецкого руководства, - а это отнюдь не была вынужденная Гитле­ром позиция, - можно судить по записке советника посольства доктора Альбрехта (правовой отдел министерства иностранных дел) от 1 августа 1941 г.21 Согласно ей ОКВ между тем сообщило, что отданные до сих пор указания по ведению войны не противоречат Гаагской конвенции, что либо ещё раз свидетельствует о недос­таточном знании офицерами в ОКВ международного права, либо было просто обманом со стороны министерства иностранных дел. ОКВ, - продолжал Альб­рехт, - считает, что советскую ноту следует трактовать «лишь с внешнеполити­ческой точки зрения», кроме того, советское правительство должно гарантировать, что его войска будут обращаться с пленными и ранеными в соответствии с поло­жениями Гаагской конвенции.

Альбрехт в своей внешнеполитической оценке ноты указал на то, что отклонять предложение СССР нежелательно, так как это в пропагандистских целях может быть использовано против Германии. Немецко-русская договоренность была бы «единственным способом создания основы для организации содержания немецких военнопленных в русском плену». Третий пункт, названный Альбрехтом, ввиду восточных планов немецкого руководства, возможно, является самым значимым. Гаагская конвенция содержала также правила о военной власти на оккупированных вражеских территориях. Альбрехт указал на то, что союзники считают создание гражданских администраций в оккупированных польских областях, в Норвегии и Голландии нарушением Гаагской конвенции, - министерство иностранных дел считает действия Германии законными, - и что СССР также придерживается этой точки зрения. Поэтому в заключении он рекомендовал ответить на ноту заявле­нием, что, мол, отданные вермахтом указания соответствуют Гаагской конвенции, а при необходимости добавить, что имперское правительство ожидает, что и Крас­ная Армия также получит соответствующие указания.

На основе этой записки до 8 августа были разработаны докладная записка для Гитлера и проект ответной ноты. Гитлер при участии постоянного представителя Риббентропа в ставке фюрера Вальтера Хевеля существенно усилил резкий тон ноты22:

Имперское правительство может лишь выразить крайнее изумление тем, что советское правительство, несмотря на поведение его войск в отношении попавших в их руки немецких солдат, ещё считает себя вправе говорить о применении норм международного права при обращении с военнопленными и при этом ставить вопрос о взаимности. Само собой разумеется, что имперское правительство всегда обращалось с попавшими в его руки военнопленными в соответствии с действую­щими положениями международного права.

Вермахт обнаружил зверски убитых советскими войсками немецких пленных, что делает невозможным говорить о Красной Армии, как об армии цивилизованного государства. При таком положении вещей Советскому правительству, - если вообще может идти речь о соглашении с ним относительно обращения с военнопленными, - следует сначала доказать, что оно действительно желает и в состоянии коренным образом изменить поведение своих войск и прочих своих органов в отношении немецких пленных23.

Это правда, что советские войска в ряде случаев убивали немецких пленных24. Однако это, как показывает уже первая реакция ОКВ на советскую ноту, отнюдь не было истинной причиной, по которой у немецкого руководства не было повода для возмущения отданными преступными приказами, исполнение которых и было существенной причиной для актов возмездия советских солдат в отношении немецких пленных. Решающее значение имело желание немецкого руководства иметь свободу действий на Востоке. Свою принципиальную позицию Гитлер из­ложил 16 июля 1941 г. на решающем совещании за несколько дней до получения советской ноты:

Сейчас очень важно, чтобы мы не обнаружили перед всем миром наши цели. [,..] Ни в коем случае нельзя осложнить наш путь излишними объяснениями. Подоб­ные объяснения излишни, так как мы можем делать всё, насколько хватит наших сил, а всё, что не в наших силах, мы и так не сможем сделать23.

Отклонение советского предложения произошло по тактическим соображе­ниям. Для Гитлера, несмотря на всё презрение, которое он испытывал в отношении международных обязательств и договоров, очень важно было также формально иметь развязанные руки, причём не только ради «переустройства» завоёванных восточных территорий. Генерал Рейнеке, который, беспокоясь о судьбе немецких пленных в СССР, пытался «изменить резкий тон ноты», узнал от Кейтеля,

что фюрер решил не заключать никаких юридических соглашений с советским правительством по вопросу обращения с военнопленными26. Гитлер хотел сохранить свободу действий для ликвидации расово и полити­чески нежелательных пленных и порабощения остальных.

Позиция немецкого руководства, невзирая на принципиальные идеологические предпосылки, определялась существовавшей к тому времени уверенностью в победе. Поскольку были убеждены, что до полного краха Советского Союза осталось всего несколько недель, то поначалу пытались избежать ответа на советскую ноту путём затягивания времени27. К тому же Гитлер и военное руководство полагали, -из-за безответственных донесений с фронта, - что Красная Армия расстреливает всех пленных, и количество немецких пленных в советском плену сравнительно невелико28; по этой причине они считали излишним соглашаться на советское предложение, которое означало бы ограничение свободного от каких-либо предрас­судков способа ведения войны. В грубой форме отклонив предложение, - что должно было исключить дальнейшие инициативы советского руководства, - не­мецкое правительство из-за чрезмерной переоценки собственных сил упустило важ­нейший и отнюдь не бесперспективный шанс привести взаимное обращение с пленными в соответствие с принципами человечности.

Уклонившись от заключения принципиального соглашения, с немецкой сторо­ны всё же пытались добиться лучшего обращения с собственными пленными путём небольших практических уступок. Это происходило не в последнюю очередь и по внутриполитическим причинам - из-за позиции родственников пропавших без вести солдат и связанного с этим воздействия на моральный дух населения. По этой причине в середине августа Рейнеке попытался добиться смягчения ответной ноты, чтобы даже в случае отказа в этом вопросе не лишиться по формальным причинам возможности связи. Немецкое руководство, однако, не было готово платить за это ценой принципиального соблюдения Гаагской конвенции.

Министерство иностранных дел питало непонятные иллюзии по поводу послед­ствий ответной ноты. В этом не видели

принципиального отказа советскому правительству в отношении выяснения всего неразрешённого комплекса вопросов. Тем не менее заключение особого правого соглашения между обоими правительствами отклонялось. Правда, меры по улуч­шению положения [пленных] и в дальнейшем следовало предпринимать29. На этой основе Рейнеке и отдел по делам военнопленных30 действовали уже со времени первого предложения Международного Комитета Красного Креста31, эта политика проводилась и в последующем.

В то время как немецкое руководство занималось советской нотой от 17 июля, Международный Комитет Красного Креста продолжал свои попытки добиться результатов прагматическим путём посредством прямых контактов с Рейнеке и от­делом по делам военнопленных, с одной стороны, и с советским послом в Анкаре Виноградовым, с другой. Советское правительство, судя по всему, и в дальнейшем стремилось к тому, чтобы добиться взаимного соблюдения условий Гаагской конвенции. На переданное Международным Комитетом Красного Креста предло­жение Италии соблюдать Женевскую конвенцию заместитель наркома иностран­ных дел СССР Вышинский ответил заявлением, что СССР будет соблюдать пра­вила Женевской конвенции только на условиях взаимности и согласен на обмен сведениями о раненых и больных согласно статье 4 Женевской конвенции о ра­неных. Соблюдение Женевской конвенции излишне, поскольку все важные воп­росы уже урегулированы в Гаагской32.

22 июля в Анкару прибыл также представитель Международного Комитета Красного Креста, доктор Марсель Жюно33. Переговоры с Виноградовым поначалу продвигались хорошо. 13 августа Жюно узнал от советского посольства, что ис­полнительный комитет Общества советского Красного Креста и Красного Полуме­сяца создал центральное справочное бюро, которое в соответствии с положениями Гаагской конвенции будет собирать и передавать дальше сведения о пленных и организует для них переписку. Казалось, что речь теперь идёт лишь о том, чтобы уладить технические детали.

Немецкая сторона также проявила в рамках своей политики готовность путём мелких уступок, - но не касаясь уровня политических обязательств, - улучшить по­ложение немецких пленных: два представителя Международного Комитета Крас­ного Креста, бывший комиссар Лиги Наций от Данцига Карл Бурхард и Эдуард де Халлер получили в августе возможность неофициально посетить лагерь с советски­ми военнопленными. Затем также «неофициально» был подготовлен, - записан карандашом на бумаге в косую линейку, - первый список из 300 фамилий34. Однако климат переговоров в Анкаре сразу ухудшился, после того как немецкий посол фон Папен поручил Жюно официально запросить советского посла, действи­тельно ли Сталин угрожал репрессиями в отношении семей попавших в плен советских солдат35. После долгих проволочек 20 августа Папен передал Жюно спи­сок фамилий, причём последний подчеркнул, что это - единственная возможность получить информацию о пропавших без вести немецких лётчиках36. Кроме того, советское посольство получило в середине сентября отчёт о посещении Бурхардом и де Халлером лагеря для военнопленных. Теперь Виноградов обещал, что поддер­жит прошение о разрешении для одного из делегатов Международного Комитета Красного Креста посетить лагерь для немецких пленных в СССР. Однако в качестве ответной услуги он хотел получить согласие на то, что тем самым фактически будет гарантировано взаимное соблюдение условий Гаагской конвенции37, согласие, которое не мог дать представитель Международного Комитета Красного Креста, поскольку оно было не в интересах немецкого руководства.

Немецкая сторона, тем временем, потеряла терпение, поскольку ответного ша­га со стороны СССР не последовало. ОКВ, - то есть генерал Рейнеке, - заявило, что при таком отношении списки фамилий больше передаваться не будут, хотя Международный Комитет Красного Креста тут же указал на то, что тем самым об­мен сведениями вообще будет поставлен под сомнение, и в последующем пос­тоянно уклонялось от категорического отрицательного ответа.

Тем самым обе стороны принципиально решили не идти на дальнейшие уступ­ки. При этом на позицию советского правительства кроме резкой немецкой ответ­ной ноты от 25 августа38 существенное влияние оказало также постепенно ставшее известным обращение немцев с советским гражданским населением и пленными. Важным было также то обстоятельство, что Советский Союз, к тому времени потерявший более двух миллионов человек пленными, хотел избежать дальнейших потерь, - опасаясь, что многие сдадутся в плен, если станет известно о хорошем обращении с пленными.

Поскольку больших уступок с немецкой стороны ожидать не приходилось, Международный Комитет Красного Креста с ещё большей энергией попытался добиться уступок со стороны СССР, который опять мог начать диалог об обмене списками фамилий и сведениями. Поскольку климат в Анкаре из-за запроса Папена ухудшился, Международный Комитет Красного Креста попытался в октяб­ре через шведское Общество Красного Креста и советского посла в Стокгольме Александру Коллонтай, с одной стороны, и Карла Бурхарда и советского посла в Лондоне Ивана Майского39, с другой, получить разрешение на посещение предста­вителями Красного Креста советского лагеря для военнопленных. И те и другие проявили предупредительность, но положительного решения со стороны совет­ского правительства не последовало40.

К усилиям Международного Комитета Красного Креста подключилось также правительство США, стремясь добиться от обоих государств обязательств на основе принципов международного военного права. В государственном департаменте США опасались, что если Женевская конвенция не будет применяться одинаково ко всем пленным, то следствием этого будет общее ухудшение обращения со всеми пленными41, - как показал дальнейший ход событий, это были довольно обосно­ванные опасения42.

До более тесных контактов с советским правительством по этому вопросу дело дошло лишь в октябре 1941 г. Соответствующие доклады американского посла Штейнхардта дают ценную информацию о позиции СССР на тот момент времени. В то время как Международный Комитет Красного Креста пытался прагматически постепенно перейти от обмена поимёнными списками с возможностью извещения родственников пленных к обеспечению пленных защитными средствами, и перей­ти от единичных к регулярным проверкам, США с настойчивым упорством пред­принимали попытки обязать СССР выполнять положения Женевской конвенции. Эта политика грубыми средствами добиться максимальных целей при отказе от предложения альтернативных вариантов мало считалась с интересами другой сто­роны и, собственно говоря, изначально была обречена на провал.

Советское правительство уклонялось от давления со стороны США. Оно нас­таивало на том, что Гаагская конвенция, которую правительство СССР впредь со­биралось соблюдать при соответствующем поведении со стороны Германии, содер­жит важнейшие пункты Гаагской конвенции. Аргументы, приведённые здесь слиш­ком явно43, вскоре показали, что на тот момент СССР хотел любой ценой избежать обязательств по Женевской конвенции. Важной причиной этого были, вероятно, предусмотренные в конвенции регулярные инспекции нейтральных комиссий. Возможно также, что СССР не в последнюю очередь был намерен скрыть плохое обращение с пленными. Важным было также принципиальное недоверие относи­тельно вмешательства в его внутренние дела представителей «капиталистических» государств44. Решающее влияние оказало, однако, ставшее тем временем извест­ным обращение с советскими пленными45, которое показало, что не стоит ожидать слишком многого от формального присоединения к Гаагской конвенции.

23 декабря 1941 г. после объявления Германией войны США государственный секретарь США Гулль сделал последнюю попытку добиться от СССР уступки с помощью аргумента, что, мол, только соблюдение Женевской конвенции может гарантировать советским пленным человечное обращение. Однако положительной реакции не последовало и на этот раз, и заместитель государственного секретаря США Лонг 30 декабря разочарованно констатировал, что в данный момент продол­жать переговоры не имеет смысла46.

В это же время в Германии также окончательно рухнули попытки убедить на­ционал-социалистское руководство и командование вермахта изменить свою пози­цию. После того как позиции обеих сторон устоялись, отдел по делам военноплен­ным ожидал реакции противника. В это время подписанный генерал-лейтенантом Рейнеке приказ от 8 сентября 1941 г. об обращении с советскими пленными дал группе международного права в управлении разведки и контрразведки повод по­пытаться добиться изменения позиции немецкого руководства. Инициатором этих попыток был граф Мольтке, который с июня 1941 года с растущим возмущением наблюдал за обращением с советскими пленными47. 15 сентября он представил начальнику управления разведки и контрразведки адмиралу Канарису, к которому имел свободный доступ, докладную записку для Кейтеля, которую Канарис также подписал48. Это была одна из важнейших попыток, которая к тому же разъяснила позицию верхушки ОКВ.

Во вступлении были обрисованы международно-правовые обязательства Герма­нии. Авторы докладной записки указали на то, что даже если Женевская конвен­ция не является обязательной для Германии и СССР, принципы всеобщего между­народного права по прежнему сохраняют силу, с тех пор как были разработаны в XVIII веке49. На основании принципа, что взятие в плен служит лишь тому, чтобы помешать дальнейшему участию в боевых действиях, во всех армиях сложилось мнение, что, мол, убивать или наносить ранения безоружным противоречит воинской морали. Этот принцип отвечает интересам всех воюющих сторон, - суметь защитить своих солдат от дурного обращения в случае их взятия в плен.

Далее говорилось, что приказ Рейнеке исходит из принципиально иной точки зрения, которая характеризует военную службу советских солдат «в своей совокуп­ности как преступление». Тем самым отрицается не только всякое действие норм военного права, но и устраняется многое из того, что на основании прежнего опыта рассматривалось не только как целесообразное с военной точки зрения, но и, безусловно, необходимое для поддержания дисциплины и ударной силы собственных войск.

«Даже если произвол и был формально запрещен, то открыто санкционирован­ные меры должны были привести к самовольным издевательствам и убийствам»50. Кроме того, указывалось на обращение с пленными посредством производимых айнзацкомандами отборов, - Кейтель в примечаниях на полях охарактеризовал их как «весьма целесообразные», - и введение образованной из пленных лагерной полиции, «взявшей на себя надзорные функции вермахта», в то время как внешняя ответственность сохранялась за вермахтом.

Наряду с этим был приведён ещё ряд военно-практических аргументов, которые были чрезвычайно важны. Авторы указывали на то, что подобное обращение может привести к сопротивлению пленных, а потому придётся ещё увеличить количество охранников. Будет невозможно использовать пленных на строительных работах в оккупированных областях, зато «мобилизация всех внутренних сил России против единого врага» облегчится, а воля к сопротивлению Красной Армии усилится51.

В поддержку этих аргументов был приведён уже упомянутое постановление Со­вета Народных Комиссаров от 1 июля 1941 г., которое соответствует «принципам всеобщего международного права и в значительной степени также принципам Женевской конвенции о военнопленных». А немецкий приказ не даёт возможности выступать против дурного обращения с немецкими пленными со стороны Красной Армии52.

Это поддержанное Канарисом ходатайство успеха не имело. Кейтель, который скорее всего вообще не докладывал Гитлеру о докладной записке, сделал в заглавии документа заметку:

Эти размышления соответствуют солдатским понятиям о рыцарской войне! Здесь же речь идёт об уничтожении мировоззрения! Поэтому я одобряю эти меры и поддерживаю их53.

Это решение Кейтеля было следующим шагом на пути свершения таких дея­ний, которые фактически должны были сделать совершенно невозможной любую договоренность с СССР об обращении с пленными.

В отделе по делам военнопленных в это время также понимали, что добиться каких-либо улучшений в положении немецких военнопленных и в осо­бенности прекращения расстрелов можно будет только в том случае, если прои­зойдёт изменение распоряжений [...] ОКВ54 и если откажутся от прежних мер в отношении политических комиссаров и офицеров. Изменение тогдашней проце­дуры вполне можно было осуществить, размещая политически нежелательных военнопленных в специальных лагерях. Прежние расстрелы следовало оправдать тем, что они якобы были произведены в качестве ответной меры против расстре­лов немецких офицеров»55.

Хотели ещё раз представить «весь комплекс вопросов в полномочную инстан­цию». Однако невозможно установить, случилось ли это при Кейтеле или Рейнеке. Мольтке и его единомышленники и в последующем не оставили своих попы­ток. Поскольку Кейтель обратился к одному из национал-социалистских постула­тов, - что Красная Армия якобы не берёт пленных, - то речь шла прежде всего о том, чтобы доказать, что в Советском Союзе имеются немецкие военнопленные. Впрочем в этом сомневался лишь Рейнеке, а вовсе не отдел по делам военноплен­ных. Там подсчитали, что из 20000 пропавших без вести к 1 сентября 1941 г. не­мецких солдат в советском плену могут находиться «около 13000-14000 человек»56. Группе Мольтке удалось раздобыть доказательства. 14 ноября он смог записать о достигнутом, хоть и непрочном успехе:

В деле, касающемся пленных, мой главный противник генерал Рейнеке был, на­конец, вынужден предложить, чтобы Красный Крест взял на себя заботу об ока­завшихся в советском плену немецких солдатах; в результате этого нам следует пригласить к себе Красный Крест и тем самым изменить наши методы57.

Два фактора способствовали изменению позиции Рейнеке: во-первых, доказа­тельство того, что значительной части немецких пленных в СССР сохранили жизнь, и, во-вторых, тот факт, что родственники всё более многочисленного числа пропавших без вести солдат всё настойчивее требовали активных действий со стороны руководства вермахта. К тому же как раз в это время Международный Комитет Красного Креста попытался в процессе серии новых переговоров получить разрешение на оказание пленным, - прежде всего советским в Германии, так как сведения о массовой смертности дошли уже и до Женевы, - по крайней мере, минимальной материальной помощи58. С этой целью в Женеве постарались разве­дать возможность приобретения продуктов питания и одежды в нейтральных госу­дарствах и СССР. Однако это грозило сорваться из-за позиции союзников, прин­ципиально желавших пропускать через кольцо блокады только те передачи, распре­деление которых в лагерях могли контролировать представители Международного Комитета Красного Креста. Поначалу ОКВ в августе 1941 г. заявило о своём согла­сии с этим, но затем предложило, чтобы отправлялись только коллективные по­сылки и распределялись под контролем комендантов лагерей. Тем не менее Меж­дународный Комитет Красного Креста надеялся прийти к практическому уре­гулированию проблемы. Тем временем Марсель Жюно, вероятно, в конце ноября59 предложил Рейнеке в Берлине, чтобы Международный Комитет Красного Креста организовал «по собственной инициативе, - то есть без переговоров между Герма­нией и Россией», - акцию в пользу немецких и советских военнопленных60.

Рейнеке заинтересовался этим предложением по ещё требующим рассмотрения причинам. Он обратился к министру иностранных дел фон Риббентропу, который предположительно 22 декабря доложил о предложении Гитлеру.

Первым пунктом этого уже упомянутого в другой связи61 предложения было то, что Международный Комитет Красного Креста организует

снабжение немецких военнопленных в России и советских военнопленных в Гер­мании одеждой и продовольствием из Америки.

Жюно был уверен, что этого можно будет добиться даже после вступления США в войну, и что Англия также сможет пропустить соответствующие транспор­ты. Второй пункт предусматривал, что имена пленных и сведения о них с обеих сторон будут храниться в Женеве при Международном Комитете Красного Креста. Обмен должен был происходить только тогда, «когда имена и сведения противной стороны будут представлены в равноценном объеме»62. Выставленный против об­мена поимёнными списками аргумент, что, мол, семьи советских пленных будут подвергнуты репрессиям, был отвергнут и было предложено выбирать главным образом имена тех пленных, которые жили на оккупированных Германией терри­ториях. Наконец, на третьем месте стояло предложение приобрести для пленных с обеих сторон вакцину против сыпного тифа.

Генерал Рейнеке хотел в качестве эксперимента принять это предложение. Его аргументы, которые Риббентроп изложил Гитлеру, были довольно интересны:

Родственниками 30000 пропавших без вести солдат овладело растущее беспокой­ство. В отделах социального обеспечения для немецких военнопленных63 дело до­ходит до драматических и неприятных сцен. Отделы соцобеспечения подвергаются упрёкам за бездеятельность. По этой причине ОКВ [то есть Рейнеке] желало бы испытать все средства. Министр народного просвещения и пропаганды, мнение которого ОКВ [то есть Рейнеке] запросило по поводу проистекающего отсюда воз­действия на настроения населения, также рекомендовал предпринять эту попытку по той же причине. Кроме того, обеспечение русских военнопленных в Германии одеждой и продуктами питания при их большом количестве имело бы значение также и с материальной точки зрения.

Риббентроп также поддержал эту попытку, которая не содержит в себе непосредственных переговоров с русским правительством, и ко­торая в определённой степени не касается ни политических, ни правовых вопросов64.

Тем самым и Рейнеке, и Риббентроп старались заранее опровергнуть ожидае­мые возражения Гитлера. Правда, и теперь их целью вовсе не было добиться обра­щения с советскими пленными согласно условиям Женевской конвенции. Герма­ния от предложенного урегулирования ожидала выгод прежде всего для самой себя: надеялись получить помощь для собственных пленных и снять с себя заботы по обеспечению советских пленных, - что тоже имело значение в отношении заплани­рованного использования труда военнопленных, - причем без необходимости платить за это ценой политических уступок.

Причины, которые Геббельс, Риббентроп и Рейнеке приводили для принятия предложения, полностью соответствовали системе. Настроения населения в нацио­нал-социалистских расчётах, по крайней мере, в этот момент времени были ещё одним фактором, которым нельзя было пренебрегать. Кроме того, у Рейнеке сле­дует признать определённое попечительское мышление, которое, однако, как вско­ре обнаружилось, имело довольно узкие рамки. Да и мысль о репрессиях также имела для него определённый вес. В то время как эта мысль имела большое значе­ние при обращении с английскими и американскими пленными, она с самого на­чала не нашла поддержки при обращении с советскими пленными. Во-первых, ис­ходили из того, что Красная Армия вообще не наберёт большого количества плен­ных, а во-вторых, полагали, что немногие солдаты, которых возьмут в плен, будут тут же расстреляны. Поскольку теперь Рейнеке благодаря усилиям группы Мольтке стало ясно, что относительно большому количеству пленных в СССР всё же сохра­нили жизнь, этот пункт также приобрёл значение. Эта мысль была важна также для Геббельса65, причём следует, конечно, оставить открытым вопрос, насколько эта ра­циональная, основанная на силовом расчёте мысль осталась у него нереализован­ной в случае с Советским Союзом из-за идеологических предубеждений.

Для Гитлера такая мысль, вероятно, имела значение только в войне с запад­ными державами, на Востоке же она изначально и в принципе была неприемлема. Последовавший в начале января 1942 г. отказ от предложения Жюно показал это с предельной ясностью.

Гитлер принял решение на совещании с Кейтелем и Йодлем. В какой мере эти высшие военные советники высказались за или против этого предложения устано­вить невозможно, однако ничто не говорит за то, что они его энергично поддер­жали. По сообщению Хевеля, представителя Риббентропа в ставке фюрера, Гитлер привёл два довода:

Первая причина заключается в том, что он не желает, чтобы в войсках на Восточ­ном фронте сложилось мнение, что в случае их пленения русскими с ними будут обращаться согласно договору. Вторая причина состоит в том, что из сравнения имён русских военнопленных русское правительство может установить, что в жи­вых остались далеко не все из попавших в руки немцев русских солдат66.

Даже если допустить, что это была принципиальная позиция Гитлера, то он, пожалуй, ещё более укрепился в ней из-за ситуации, сложившейся на Восточном фронте во время обсуждения этого предложения. Если бы у дивизий на Восточном фронте отняли веру в то, что советский плен означает верную смерть, то фронту, который можно было удерживать лишь с помощью жесточайших мер, угрожал бы полнейший развал.

Реакция Рейнеке показывает, сколь узки были рамки его попечительских мыс­лей и сколь силён страх перед возможными репрессиями. Послу Риттеру он заявил, что делает из решения Гитлера вывод, что с пропавшими без вести немецкими солдатами в дальнейшем будут обращать­ся, как с живущими в русском плену, то есть, например, их родственникам по прежнему будет выплачиваться пенсия67.

Для верившего в фюрера68 Рейнеке решение Гитлера было «последним дово­дом», который освобождал его от всякой дальнейшей ответственности.

Этим отказом от инициативы Международного Комитета Красного Креста был, наверное, отвергнут последний серьёзный шанс прийти к взаимному сосущество­ванию, которое хотя бы немного улучшило судьбу пленных с обеих сторон.

Международный Комитет Красного Креста и в дальнейшем не прекращал по­пыток облегчить участь пленных посредством акций гуманитарной помощи. Вес­ной 1942 г. ОКВ, казалось, поначалу было склонно к тому, чтобы согласиться при­нимать подарочные посылки для советских пленных69. Однако после ряда про­волочек 2 сентября 1942 г. предложение было отвергнуто. ОКВ соглашалось при­нимать такие посылки только при условии, что коменданты лагерей возьмут на себя их раздачу, и что Международный Комитет Красного Креста откажется от вся­кого контроля, как, например, при посещении лагерей. На этом основании, кстати, советские пленные получили пожертвования в Финляндии, которая дала согласие на требуемый контроль70.

Единственной акцией, которая была, наконец, проведена, была передача в се­редине 1944 г. настойки из лекарственных трав, предоставленной Международным Комитетом Красного Креста. При этом ОКВ настояло на том, чтобы раздача проис­ходила без указания её происхождения71. Кроме того, представители Международ­ного Комитета Красного Креста смогли оказать помощь своими «белыми грузови­ками» с гуманитарными грузами в последние недели войны и тем самым смягчить страдания также советских пленных во время эвакуационных маршей перед прибы­тием союзников72.

Соединенные Штаты в 1942 г. также возобновили усилия по принятию обеими сторонами международно-правовых обязательств, однако советская позиция по прежнему оставалась неизменной73. Нарком иностранных дел Молотов заявил при встрече с президентом Рузвельтом, что по всем сообщениям советские пленные в Германии подвергаются бесчеловечному и жестокому обращению. Его правитель­ство не готово идти на какое-либо соглашение, которое позволило бы немецкой стороне утверждать, что она действует в соответствии с международным правом. Германия не соблюдает положений Гаагской конвенции, в то время как Советский Союз стремится к этому всеми силами74. Незадолго до этого Молотов вновь под­черкнул в циркулярной ноте нейтральным и союзным государствам, что СССР соблюдает Гаагские конвенции о ведении сухопутной войны75.

В последующем стремление СССР добиваться взаимных обязательств в отноше­нии Женевской конвенции снизилось ещё больше. Советские послы в нейтральных государствах проявляли всё большее нежелание обсуждать меры по улучшению участи пленных с обеих сторон. Советский посол в Анкаре заявил в апреле 1943 г. папско­му легату, которому папа поручил прозондировать вопрос об обращении с пленными, что советское правительство не придает значения сообщениям о русских военно­пленных, поскольку считает их предателями76.

То же самое сообщали и послы из Софии и Стокгольма - донесения, которыми тут же воспользовался отдел по делам военнопленных, чтобы объяснить советским пленным, что никто не заботится об их судьбе, и что они могут надеяться на воз­вращение на родину только после победы Германии77.

На рубеже 1942-1943 гг. ещё раз показалось, что появилась возможность дого­вориться об основах взаимного сосуществования. Советский Союз, у которого те­перь было больше немецких пленных, и который в отличие от имперского прави­тельства собирался воспользоваться этим с политической целью, позволил части пленных дать о себе весточку своим родственникам в Германии. В ноябре 1942 г. советский посол в Анкаре передал Международному Комитету Красного Креста сначала 390 открыток, а несколько позже ещё 190. К концу января 1943 г. 6000 от­крыток были переданы Международным Комитетом Красного Креста частью в ОКВ, частью в ДРК; 3000 из них по недосмотру попали к адресатам, - при передаче цензурой писем из вермахта в полицию в декабре 1942 г. из-за срыва в работе на несколько недель образовалась «брешь в надзоре». Эта советская инициатива и, осо­бенно, тот факт, что не удалось задержать все открытки, поставил немецкое руко­водство в очень неловкое положение. Возникшее поначалу подозрение, что таким образом старые коммунисты будут призваны к сопротивлению, не подтвердилось. Проверка гестапо 2000 писем и адресатов выявила лишь 52 имевших политичес­кий контекст. Остальные были вне подозрения или вообще не касались политики78.

Поскольку в связи с произошедшей капитуляцией 6-й армии под Сталинградом количество немецких пленных резко возросло и в населении усилилось беспокой­ство, то немецкое руководство оказалось перед необходимостью принятия нового решения. В начале марта 1943 г. начальник службы по делам военнопленных, гене­рал фон Гревениц, сообщил министерству иностранных дел, что Кейтель обратился по этому вопросу к Гитлеру, и тот заявил, что ему об этом «с точки зрения внутрен­ней политики» должен доложить Геббельс. Неделей позже стало известно, что Гит­лер и далее настаивал на запрете доставлять открытки адресатам79. Гитлер продол­жал настаивать на запрете даже тогда, когда открытки продолжали прибывать, а Кейтель и Геббельс снова затронули эту проблему в беседе в июле и августе 1943 г.80

Тем самым проблема не была решена. Почтовые открытки были зарегистри­рованы Международным Комитетом Красного Креста в Женеве и, когда родствен­ники пропавших без вести, которые не получили предназначенных для них изве­щений из-за вмешательства ОКВ, обратились в Женеву с просьбой о помощи, возникла чрезвычайно неприятная, особенно для генерала Рейнеке, ситуация. Поэтому Рейнеке 3 сентября 1943 г. вновь обратился в министерство иностранных дел и потребовал «добиваться нового решения фюрера», так как положение дел со времени последнего решения Гитлера изменилось. Факт наличия открыток с сооб­щениями стал «в широком объёме» известен населению по слухам, благодаря све­дениям из нейтральных стран, которые не пресекались, через прослушивание вра­жеских радиостанций и не в последнюю очередь из прессы румынских, венгерских и итальянских союзников. Теперь это дело затрагивало уже отнюдь не малую часть населения, но, учитывая «100000-150000 пропавших без вести.., касалось по крайней мере 1-1,5 миллиона немецких соотечественников». Поскольку неконтро­лируемое распространение слухов могло поколебать «доверие населения к руковод­ству», Рейнеке предложил гестапо проверять получателей и тем из них, кто внушал доверие, вручать открытки «от высших чинов [партии ...] с соответствующими нас­тавлениями». В любом случае требовалось какое-то решение, поскольку ему нужно было дать отчёт Международному Комитету Красного Креста, а «любое дальнейшее промедление с ответом поставило бы нас в ещё более сложное положение»81.

Невозможно установить, чем обосновал Гитлер свой повторный отказ, известно лишь, что он по прежнему упорствовал в своём отказе. Тем самым был окон­чательно отвергнут последний слабый шанс на улучшение участи пленных с обеих сторон.

Хотя при принятии важнейших решений по этому вопросу - в августе 1941 г., на рубеже 1941-1942 гг. и вновь весной 1943 г. - за Гитлером всегда оставалось пос­леднее слово, нельзя сводить неудачу попыток добиться обращения с пленными с обеих сторон в соответствии с международным правом только к его отказу. Реше­ние Гитлера уже было предрешено, когда в начале 1941 г. сначала руководство вер­махта и сухопутных сил, а затем в марте - июне 1941 г. также командующие вой­сками были ознакомлены с тем, как по представлению фюрера следует вести войну на Востоке. Вопрос, не следует ли вести эту войну, - уже по политическим причи­нам, - по существующим принципам международного военного права, никогда не имел веса в планах военного руководства. Дискуссии об этом, которые велись в доверенных кругах, ничего не изменили. Преступное высокомерие, с которым преобладающее большинство заранее приписало себе быструю победу, поначалу вообще не допускало и мысли, что Советский Союз сможет взять в плен немецких солдат в количестве, хотя бы отдалённо внушающем опасение. Частичное и полное отождествление с целями и убеждениями Гитлера всё сделало для того, чтобы, с одной стороны, не допустить собственных политических расчётов, а с другой -добиться безразличия к судьбе пленных с обеих сторон. Ничто не указывает на то, что руководство сухопутных сил хоть в какой-то мере подключалось к описанным здесь усилиям в 1941-м или в последующие годы. Слишком глубоко сидело под­креплённое идеологией убеждение, что немецкие пленные так или иначе обречены на нечеловеческую участь и что повлиять на это невозможно. Всё это породило фразу - «Что вы вообще хотите!» - с которой Кейтель и Йодль встречали аргументы сторонников международного права в окружении графа Мольтке82. Дальнейшее выполнение преступных приказов способствовало тому, чтобы укрепить советскую сторону в том поведении, которое, казалось, подтверждает ожидания военного руководства, и одновременно породило такие факты, которые даже без идеоло­гической несгибаемости Гитлера должны были сделать невозможным возвращение к ведению войны в соответствии с международным правом.


1 Нормы всеобщего, то есть не кодифициро­ванного международного права, естествен­но, нельзя определять однозначно. Важней­шие принципы Гаагской и Женевской кон­венций, в том числе принцип о том, что с пленными надлежит обращаться «человеч­но», представляют собой кодификацию все­общего международного права и тем самым являются обязательными для всех госу­дарств, независимо от того, ратифициро­вали ли они эту кодификацию. См. об этом дискуссию, переданную в кн.: Uhlig, Der verbrecherische Befehl, S. 327-347. Этот факт также был известен руководству вермахта, см. приведенную ниже докладную записку Канариса-Мольтке.

2 См. Boris Meissner, Sowjetunion und Haager LKO, Hamburg 1950, S. 8 ff.

3 Об этом см. гл. VII, 3, б.

4 См. гл. V, 1, в.

Управленческая группа «Заграница» (Amts­gruppe Ausland) наряду с «Абвером» входила в состав управления разведки и контрразвед­ки. Она вела сбор информации за границей при посредстве военных атташе. Возглавлял её контр-адмирал Л. Бюркнер. - Прим. перев.

5 Оба письма завизированы руководителем III группы отдела по делам военнопленных (не­мецкие пленные за рубежом) и подписаны начальником отдела по делам военноплен­ных Брейером: ВА/МА RW 5/v. 506, л. 5 и сл. - О следующем см. также Ger van Roon, «Graf Moltke als Völkerrechtler im OKW», VfZ 18 (1970), S. 12-61.

6 Согласно статье 82 Германия была обязана соблюдать условия конвенции в отношении соподписавшихся даже в том случае, если в войну вступил один неподписавшийся.

7 RW 5/v. 506, л. 6.

8 Эту инициативу предполагает проф. доктор Гюнтер Енике, которому тогда подчинялся отдел VI f (по делам военнопленных) груп­пы. Было якобы принято по телефону дого­вариваться о подобном запросе на нижнем уровне, чтобы добиться подключения груп­пы и приобрести тем самым возможности влияния. Брейер, который подписал оба до­кумента, считался в VI группе «умным и любезным» в отличие от Рейнеке, который был известен, как нацист: см. справку, дан­ную проф. Енике 22 июня 1971 г.

9 Имелись в виду приказ о комиссарах и при­каз о плане «Барбаросса»; на обратной сто­роне письма отмечены номера обоих прика­зов.

10 Документ отдела VII с управленческой группы «Заграница» управления разведки и контрразведки от 27 июня 1941 г., RW 5/v. 506, л. 10.

11 Это видно из следующего письма управленческой группы «Заграница» № 8729/41 секр. от 12 июля 1941 г.: Ibidem, S. 11. Примечательно, что конвенция о раненых упомянута там лишь мимоходом, без указания на вытекающие из неё обязательства.

12 Текст по: Rapport du Comite international de la Croix-Rouge, (zit.: Rapport), Bd. III, Genf 1948, S. 424 f. По нему же (S. 424 ff.) и следующее.

13 Международный Комитет Красного Креста 9 июля сообщил об этом советскому правительству: Ibidem, S. 426.

14 Записка советника посольства Альбрехта от 1 авг. 1941 г., ADAP, Ser.D, XIII, 1, № 173, S. 228 f.

15 Ibidem.

16 Женевская конвенция, разработанная на основе опыта, полученного во время Первой мировой войны в связи с недостаточно точными статьями Гаагской конвенции, регулировала порядок обращения с пленными гораздо точнее и содержала прежде всего бо­лее сильные правовые гарантии. Соблюде­ние её правил гарантировалось инспекция­ми нейтральных стран.

17 Опубл. в кн.: Jacobsen, «Kommissarbefehl», S. 211-215. Управленческая группа «Заграница» получила копию документа 8 сентября 1941 г. из правового отдела вермахта: RW 5/v. 506.

18 Ср. положения постановления с текстом Гаагской и Женевской конвенций.

19 Записка Макебена от 25 июля 1941 г., РААА, Handakten Ritter, Russland 1941-1944, Bd. 1-2.

20 Интересно, что из этого, по-видимому, не было чётко определено, кто отвечает за вы яснение международных вопросов для ОКВ: министерство иностранных дел, правовой отдел вермахта или управленческая группа «Заграница».

21 ADAP, XIII, 1, № 173.

22 Ibidem, S. 229, прим. 5. О влиянии Хевеля говорит также профессор Енике. Текст более жёсткого проекта: RW 5/v. 506, л. 14.

23 Ibidem.

24 Об этом см. выше прим. 155 к гл. VI. - Собранные VI группой трофейные приказы Красной Армии показали, что это в подавляющем большинстве случаев происходило вопреки приказам советского руководства. Уже 30 июня 1941 г. командование советской 5-й армии выступило против того, чтобы немцы расстреливались из чувства мести, «вызванной зверствами фашистских разбойников». 14 июля политический комиссар советского 31-го стрелкового корпуса призвал подчинённых ему комиссаров «разъяснять подразделениям всю вредность недостойного Красной Армии поведения в отношении пленных». Следовало пояснять, «что немецкий солдат - рабочий и крестьянин -
воюет вопреки своей воле и если сдаётся в плен, то перестаёт быть врагом». Начальник политического отдела советской 9-й кавалерийской дивизии требовал, чтобы пленные доставлялись на допрос в высшие штабы, а войскам разъясняли, что и без того «ни один оккупант не оставит нашу землю живым»: RW 5/v. 506, лл. 17, 28, 64.

25 Запись Бормана о совещании Гитлера с Розенбергом, Герингом, Ламмерсом, Кейтелем и Борманом 16 июля 1941 г., IMG, XXXVIII, S. 87, 221-L. Запись начальника II группы отдела кадров авиации о беседе с капитаном Клеменсом в отделе по делам военнопленных в ОКВ от 16 сентября 1941 г., RW 6/v. 279. Об усили­ях Рейнеке см. далее. Ответная нота шведскому правительству была направлена 25 августа, то есть спустя пять недель после получения советской но­ты, см. упомянутую в прим. 26 запись. До 13 августа 1941 г. вермахт оценивал ко­личество пропавших на Востоке без вести солдат в 19 319 человек: КТВ Halder, III, S. 205 (29.08.1941). Запись начальника II группы отдела кадров авиации от 16 сентября 1941 г., RW 6/v. 279. Обязанность представлять интересы вермах­та перед лицом министерства иностранных дел, государств-гарантов и Международного Комитета Красного Креста лежала на плечах управленческой группы «Заграница». Од­нако на практике этот институт с согласия указанной управленческой группы напря­мую сносился с Рейнеке и отделом по делам военнопленных: замечания Рейнеке на докладную записку Кейтеля от 18 ноября 1945 г., ВА/МА № 54/30. Приказ отдела по делам военнопленных в ОКВ № 4629/41 от 2 июля 1941 г. отменил положение организационного приказа от 16 июня 1941 г., согласно которому докладывать в справочное бюро вермахта о советских военнопленных не требовалось; это было прямым ответом на заявление СССР о намерении обменяться списками пленных, но относилось только к военнопленным на территории рейха: RW 6/v. 220, см. приказ отдела по делам военнопленных в ОКВ № 5229/41 от 23 июля 1941 г., Ibidem, а также Rapport, III, S. 426. Rapport, III, S. 427 f. 8 августа 1941 г. со­ветское правительство сообщило послам Болгарии, Японии, Швеции и США, что намерено соблюдать в отношении Герма­нии Гаагскую конвенцию, конвенцию о раненых 1929 г. и Женевский протокол от 17 июня 1925 г. о запрещении биологического и химического оружия в той же степени, в какой это делает сама Германия: РААА, Handakten Ritter, Rußland 1941-1944, Bd. 1-2. - Foreign Relations of the United States, ... 1941 (zit.: Foreign Relations), I, 1958, S. 1005 f.

33 О дальнейшем: Rapport, III, S. 427 ff. - См. мемуары Жюно (Junod, Kämpfer beidseits der Front, Zürich 1947), которые, правда, мало убедительны и крайне неточны в датировках. Жюно изображает Рейнеке сравнительно светлыми красками, в то время как Брейер выглядит у него довольно неприглядно: S. 236-241. Показания Мольтке, Лахузена, Бройтигама и Енике, лучше знавших внутреннюю подоплёку событий, следует, конечно, предпочесть этим данным.

34 Rapport, III, S. 431.

35 Ibidem, S. 430, 436.

36 Телеграмма Папена № 1129 от 30.08.1941 г. в министерство иностранных дел, РААА, Handakten Ritter, Russland 1941-1944, Bd. 1-2.

37 Rapport, III, S. 431 ff., по нему же и следующее.

38 8 октября 1941 года шведское посольство в Берлине вручило ответную советскую ноту. В ней Советский Союз категорически возражал против того, будто «он обращается с пленными немецкими солдатами не в соответствии с законами войны». Было заявлено, что советское правительство не намерено заключать с правительством Германского рейха какой-либо конвенции о военнопленных и ставит ... только одно требование - в точности соблюдать всемирно признанные нормы относительно обращения с военнопленными и в особенности принципиальные положения Гаагской конвенции 1907 г. (ADAP, D, XIII, 2, № 389, S. 510 f.).

39 Майский поддержал эти усилия, равно как и министр иностранных дел Великобритании Иден: письмо американского посла Винанта госсекретарю Гуллю от 17 января 1942 г., Foreign Relations 1942, II, S. 773.

40 Rapport, III, S. 435-437.

41 Письмо госсекретаря Гулля послу Штейнхардту от 7 ноября 1941 г.; см. письмо Гулля послу Винанту (в Лондоне) от 14 ноября и меморандум Грина для Лонга от 24 декабря 1941 г., Foreign Relations 1941,1, S. 1009-1011; 1023.

42 См. гл. XI, 4 и XI, 5, а.

43 Однажды указали на то, что должно быть объявлено о присоединении к конвенции самого швейцарского правительства, что не имеют доверия к Швейцарии, поскольку она долгое время не признавала СССР. В другой раз заявили, что признание Женев­ской конвенции невозможно, поскольку в статье 9 этой конвенции требуется разделе­ние пленных по расовому признаку, а это противоречит советской конституции: отчёт американского посольства от 24.10, 26.11. 1941 г., Ibidem, S. 1007 f., 1014-1016.

44 Даже военные атташе Америки и союзной Англии не получили разрешения наблюдать за проведением военных операций: письм
Штейнхардта к Гуллю от 24.10.1941 г., Ibidem, S. 1008.

45 См. циркулярную ноту Молотова от 25 ноября 1941 г., IMG, VII, S. 384 ff.

46 Письмо Гулля в посольство США в Куйбышеве от 23 декабря 1941 г.; письмо Лонга от 30 декабря 1941 г.: Foreign Relations 1941, S. 1020-1024.

47 Обращение с советскими пленными наряду с истреблением евреев было для Мольтке одним из самых характерных признаков моральной деградации национал-социалистской политики и её носителей. Одной из целей сопротивления было привлечение к суду ответственных за это лиц; см. письмо Мольтке своей жене от 12 сентября 1941 г. (собственность графини Мольтке), далее «основные черты нового порядка» от 9/10 сентября 1943 г. в: Ger van Roon, Neuordnung im Widerstand, München 1967, S. 347-357, и Hassel-Tgb., S. 255 (31.12.1942.).

48 Текст докладной записки (см. Jacobsen, Kommissarbefehl, S. 208-210) был составлен тогдашним лейтенантом права доктором Гюнтером Енике: сообщение проф. Енике.

49 Это соответствовало также общему пониманию международного права, как оно было изложено в одном из официальных сборников законов: «Если письменная норма военного права выпадает, то это ни в коей мере не приводит к правовому вакууму, но пробел ... заполняется нормами обычного права. Нормы обычного права зачастую соответствуют по содержанию только формально выпавшему договорному праву» (Friedrich Giese - Eberhard Menzel, Deutsches Krieg-führungsrecht, Berlin 1940, S. IV).

50 См. гл. VII, 3, а.

51 Абвер, согласно сообщению проф. Енике, установил, что сбежавшие военнопленные распределялись по подразделениям Красной Армии с тем, чтобы сделать известными факты обращения с ними со стороны вермахта.

52 Кейтель заметил по этому поводу: «это было бы бесполезно».

53 Кейтель, вероятно, представил Гитлеру предложение только для обоснования своего отказа. Это предложение, однако, не было востребовано и Канарисом. На Нюрнбергском процессе (IMG, X, S. 625 f.) Кейтель утверждал, будто он разделял опасения и предложил Гитлеру «прекратить» процесс; своё замечание он написал уже после того, как Гитлер сказал ему, что нечего надеяться на то, что с их собственными пленными будут обращаться в соответствии с международными принципами.

54 Имеется в виду неоднократно упомянутый приказ Рейнеке от 8 сентября 1941 г.

55 Запись начальника II группы отдела кадров авиации от 16 сентября 1941 г., RW 6/v. 279.

56 Ibidem.

57 Письмо Мольтке своей жене от 14 ноября 1941 г., собственность графини Мольтке.

58 Следующее по: Rapport, III, S. 437-443.

59 Точная дата не установлена. Этот вопрос был представлен Гитлеру на рассмотрение предположительно 22 декабря 1941 г. Поскольку выработка позиции отдела как раз по этому вопросу потребовала довольно много времени, Мольтке смог написать по этому поводу приведенное выше замечание.

60 Докладная записка Риббентропа для Гитлера, РААА, Handakten Ritter betr. OKW, Eingänge d. OKW 1941-1944 (= ADAP, E, I. №51, S. 90 f.). По нему же и следующее.

61 См. гл. VII, 2, г.

62 Против 30000 немецких фамилий, - столько солдат считалось пропавшими без вести к середине декабря 1941 г., - хотели назвать 30000 или 38000 советских, - столько пленных было тогда в Германии по советским данным.

63 Они подчинялись общему управлению Рейнеке.

64 Докладная записка Риббентропа от 22 декабря 1941 г., Ibid.

65 См. высказывания Геббельса на министерской конференции от 22.10.1942 г. и 17.05. 1943 г.: Boelcke, Wollt Ihr den totalen Kriegt, S. 382; 385.

66 Протокольная записка посла Риттера от 9 января 1942 г., ADAP, Е, I. № 106, S. 193 f. - Вторая причина была указана преждевременно, так как с предложенным Рейнеке и Риббентропом ограничением в 380000 фа­милий она, конечно, теряла силу.

67 Ibidem.

68 По «сообщению адъютанта Кейтеля» Риббентроп ещё в феврале-марте 1945 г. жаловался на недостаточную «веру» в ОКВ, которая началась при Кейтеле: Görlitz, Keitel, S. 315, прим. 10.

69 См. следующее по.: Rapport, III, S. 441-443.

70 Союзники Германии с самого начала были заинтересованы в соглашении с СССР и изъявили готовность пойти на уступки. Но они этим ничего не добились, так как СССР поставил это соглашение в зависимость от согласия Германии.

71 Приказ отдела по делам военнопленных в ОКВ № 03226/44 в сборнике приказов № 36 от 1 июня 1944 г., RW 6/v. 270.

72 Rapport, III, S. 452.

73 В какой мере США предпринимали попытки оказать в 1941 и 1942 годах влияние на Германию, установить не удалось.

74 См. записки о беседах в Foreign Relations 1942, III, S. 567 f., 572.

75 Телеграмма немецкого посла в Софии от 28 апреля 1942 г., РААА, Büro des StS., Akten betr. Rußland, Bd. 8.

76 Сообщение немецкого посла при Ватикане Бергера от 22 апреля 1943 г. (Ibidem, Bd. 10). Папским легатом в Анкаре был монсеньор Ронсалли, который позднее стал папой Иоанном XXIII.

77 Приказ отдела по делам военнопленных №3329/43 от 20 июля 1943 г., содержится в: Luftgaukdo. III/IIb/4 Az Зр20 от 13.08.1943 г., ВА/МА RH 49/v. 77. В нём среди прочего цитируется высказывание посла Коллонтай: «Советский Союз не знает, что такое советский военнопленный. Он считает попавших в руки к немцам советско-русских солдат дезертирами».

78 Заметка доктора Альбрехта для статс-секретаря фон Вайцзеккера от 2.02.1943 г., РААА, Büro des StS., Bd. 10; см. также ещё требующее рассмотрения письмо Рейнеке в министерство иностранных дел от 3.09.1943 г.

79 Письмо Альбрехта к Вайцзеккеру от 3 марта 1943 г. и комментарии к нему от 10 марта, ibid. - Насколько силён был в национал-социалистском руководстве страх перед тем, что немецкое население может изменить представления о Советском Союзе, показывает непосредственно последовавший за этим шаг Риббентропа. Когда из Стокгольма стало известно, что президент шведского Красного Креста хочет обратиться к Красно­му Кресту СССР с предложением об обмене списками пленных, Риббентроп велел по­просить шведское правительство не пред­принимать этого шага. Было заявлено, что обещаниям СССР относительно этого ве­рить нельзя; что списки наверняка будут фальшивыми, и это лишь вызовет у родст­венников напрасные надежды. А для семей пленных русских это будет иметь «самые не­человеческие последствия», поскольку они будут «беспощадно истреблены»: письмо Риббентропа в немецкое посольство в Сток­гольме от 11 марта 1943 г. (ibidem). Письмо Рейнеке в министерство иностран­ных дел от 3.09.1943 г., Büro des StS., Bd. 10. Ibidem. Сообщение проф. Енике.

Comments are closed.