Конец армии Юденича.

Из секретного доклада

О причинах неудачи борьбы с большевиками на северо-западном фронте

1919 год был для всех русских патриотов, чаявших возрождении Единой Великой России из пепла большевизма, годом самых тяжелых разочарований. В начале года Колчак, хоть и отступил от Вятки и Перми, но твердо держался на Урале. Деникин подготовлял свое наступление с юга и продвинулся до линии Киев-Курск-Царицын.

На севере ген. Миллер, поддерживаемый англичанами, продвигался медленно, как казалось, на соединение с Колчаком. На западе боролась с боль­шевиками поляки, литовцы, латыши с помощью германских оккупационных войск и эстонцы с помощью вновь сформированной северо-западной русской армии ген. Юденича. Финляндия уже в 1918 году очистила свою территорию от красных и твердо обороняла свои границы. Кольцо вокруг Советской России, как будто, смыкалось и надежды на скорое освобождение Петрограда и Москвы казались основательными.

Но вместо того, большевики в этом генеральном сражении, ведомом на четыре фронта, оказались победителями и к началу 1920 года вся Россия и Сибирь, за исключением некоторых отколовшихся окраин, оказались вновь в руках Советских властей.

Не место здесь исследовать причины развала, так называемых, белых армий, не место здесь взводить на кого бы то ни было своих или чужих обвинения — об этом вынесет свой приговор беспристрастный историк, а не участник в этой борьбе, каким является докладчик.

Задача этого доклада — зафиксировать события последнего года на побережье Балтийского моря, чтобы дать будущему историку материал для того, чтобы раз­обраться в тех чрезвычайно сложных обстоятельствах, который сопровождали события на этом, так называемом, северо-западном фронте.

Во время великой всемирной войны Прибалтика являлась второстепенным театром войны, но была в то же время важным плацдармом для обороны Пе­трограда и всего правого фланга нашего западного фронта.

В Апреле 1915 года германцы взяли Либаву и продвинулись в Курляндин до линии реки Виндавы. В Июле они предприняли энергичное наступление своим левым флангом и после тяжелых боев за обладание узловым пунктом, Шавлями, продвинулись до реки Курляндская Аа, заняв губернский город Митаву.

В Августе шли бои вокруг гор. Вильны, во время которых германская кавалерия произвела глубокий прорыв у Свенцян. После удачной ликвидации нами этого прорыва, наша оборонительная линия твердо укрепилась по линии озер от Дрисвят до Иллукста, затем по реке Зап. Двине с сохранением сильных предмостных укреплений на западном берегу этой реки впереди Крейцбурга и Икскуля и большого плацдарма на западе от Риги в знаменитых болотах Тируль. Война из полевой обратилась в позиционную и наши 12-ая, 5-ая и 1-ая армии держали крепко означенную линию два целых года.

В 1917 г. наступила революция, повлекшая за собою развал наших армий с печальным явлением братания на фронте. Без всяких особых причин нами было оставлено Икскульское предмостное укрепление с знаменитым «Орлиным гнездом», об которое до тех пор разбивались все попытки немцев к наступлению. Это событие послужило сигналом к общему ослаблению линии, обороняемой нашей 12-й армией.

1   Сент. (нов. ст.) германцы у Икскуля предприняли переправу через реку Зап. Двину. Наша артиллерия геройски защищалась, но не поддержанная пехотою, покинувшей позиции, не могла задержать германцев, которые переправившись, угрожали Риге обходом с тыла.

Наши войска, стоявшие впереди Риги, обойденные с тыла, едва успели в поспешном и беспорядочном отступлении через гор. Ригу вырваться из этого охвата; но внутренний порядок частей и связь между собою были нарушены и отступление на восток от Риги приняло характер панического бегства с потерею всего имущества и с производством грабежей и насилия на всех путях отступления.

Армейские комитеты и комиссары тщетно старались восстановить порядок, большевистский элемент в армии взял верх и привел к полному её развалу.

Отступавшая в беспорядке армия остановилась только тогда, когда выяснилось, что германцы вовсе её не преследуют и что между нею и неприятелем образовалось пустое пространство верст в 20—30. Армия заняла так называемую Венденскую позицию, но последствия её разгрома выразились в значительном усилении большевистского влияния во всех её комитетах, приведшем вскоре к полному её разложению.

Вслед за взятием Риги последовал в том же Сентябре второй удар со стороны неприятеля. Занятие острова Эзеля германцами представляло угрозу всему нашему правому флангу и даже столице. Во всякое другое время это событие считалось бы чрезвычайно серьезным, но «товарищам» было не до этого. Правительство Керенского, это «крупнейшее недоразумение русской революции», как остроумно выразился Троцкий, со дня на день теряло под собою почву и безболезненно усту­пило место правительству Советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов.

Начался период большевизма, ознаменовавшийся заключением перемирия с германцами. Начались переговоры, принявшие в декабре 1917 г. и в январе 1918 г. затяжной характер.

Военные события тяжело отразились на населении Балтийского побережья и разорили страну до самого основания её экономической и политической жизни.

После захвата власти большевиками условия в Прибалтике еще ухудшились, все более приближаясь к анархии. Можно ли тут удивляться, что все местное население всех национальностей, стоявшее за порядок, с нетерпением ждало прибытия немцев.

18 февраля 1918 г. немцы начали быстро наступать на северо-восток от своих рижских позиций. Армию охватила паника и солдаты бежали, бросая на местах орудия, обозы и все имущество, которое они не успели распродать. Сравни­тельно лучшую дисциплину сохранили латышские полки. Сформированные еще в 1916 году по инициативе латышского члена Думы Гольдмана дли защиты родного края, они храбро участвовали в обороне Риги и в начале января 1917 г. при трескучем морозе в 30 градусов прорвали германские позиции и дошли до предместьев гор. Митавы, произведя тревогу по всему германскому фронту. Но немцы сумели ликвидировать этот прорыв.

В начале революции эти полки сохранили некоторую долю дисциплины и даже известные монархические чувства. Разложение их шло медленнее остальных частей 12-ой армии. Даже большевизмом они заразились позже, но зато, отступив от немцев в февр. 1918 г. за пределы родной земли, сделались самыми ярыми защитниками Советского Правительства, оставаясь и там наиболее дисциплинированными частями красной армии. Они сделались телохранителями Ленина в Кремле и исполнителями самых террористических приказаний Троцкого.

Сила их при отходе из Лифляндии была в 8 полков, в советской России число это было удвоено. Полки до 1918 года были трехбатальонного состава, из коего один батальон был резервный.

Одновременно с отступлением армии из пределов Прибалтийского Края бежали и большевики, успев предварительно арестовать более 600 лиц обоего пола, всех возрастов, всех сословий и национальностей в виде заложников для ограждения оставшихся в стране большевиков от карательных репрессий германцев, т. к. продвижение последних имело более характер карательной экспедиции, чем военного похода. Заложники в невероятно тяжелых условиях были вывезены в Сибирь и размещены по тюрьмам в Красноярске и Екатеринбурге. Только в Апреле (1918 г.) на основании специальной статьи Брест-Литовского договора эти заложники были возвращены из Сибири в Прибалтийский Край.

Начался период германской оккупации. К чести оккупационных властей следует сказать, что спокойствие и безопасность были быстро восстановлены; пути сообщения были приведены в исправность и из Берлина через Ригу и Ревель было установлено до Гельсингфорса сравнительно быстрое и удобное сообщение. Города пообчистились после большевистского режима и жизнь стала протекать в более или менее нормальных условиях. Но этого же, к сожалению, нельзя было сказать об экономической жизни. Война, эвакуация, большевизм и оккупация в конец разорили страну, и германские оккупационные власти оказались не на высоте, для восстановления мало-мальских нормальных условий. Необыкновенно тяжело ложились на, и без того разоренное, сельское население постоянные повторные реквизиции лошадей, скота, хлеба, молочных скопов, шерсти, фруктов и яиц. Все отбиралось по невероятно низким ценам, не оставляя земледель­ческому населению достаточно для существования. Очевидно, продукты скрывались и настроение населения против оккупационных властей со дня на день ухудшалось. Этому способствовало еще то обстоятельство, что весь низший персонал местной германской военной администрации оказался склонным к взяточничеству и вы­могательству. Даже и среди офицеров были многие, оставившее в этом отношении печальную по себе славу. Необыкновенно озлобляло население то обстоятельство, что все германские военнослужащие отправляли постоянно почтою к себе домой посылки с продуктами, которых и без того едва хватало в стране. Даже многие бывшие ярые германофилы начали желать возвращения в страну старых русских порядков.

Международное положение прибалтийских губерний, несмотря на Брест - Литовский мир, оставалось неопределенным. Германское имперское Правительство вследствие разлада германских политических партий не могло найти удовлетворительного разрешения вопроса. Между Курляндией, завоеванной раньше, и территорией, занятой в 1918 году, делалось различие. В вопросе присоединения Курляндии к Германской Империи в форме личной унии с Пруссией пли особого герцогства, мнения в Германии мало расходились, остальной же территорией они скорее тяготились и желали дать ей самостоятельность под протекторатом империи.

Один очень умный и образованный германский офицер генерального штаба еще в Апреле 1918 г. в Минске в разговоре сказал, что он считал бы присоединение прибалтийских губерний величайшим несчастием для Германии. Он высказался в том смысле, что Германия никогда не умела справляться с инород­цами и колониями. «Россия, прибавил он, тоже этого не умела, но она только от времени до времени ударами нагайки наносила им болезненное ощущение скоро проходящее, мы же, немцы, действуем на самолюбие инородцев постоянными уколами шпильки и это гораздо неприятнее.» Он полагал, что после восстановления порядка в России северную часть Прибалтийского Края следовало бы вернуть России с сохранением за Германией лишь Курляндии. На последнюю они все смотрели, как на страну, особенно подходящую для заселения немцами из избытка населения империи. В Курляндии они чувствовали себя полными хозяевами и предпринимали постройку путей сообщения, казарм и фабрик на солидных основаниях.

Прибалтийское дворянство стояло на юридической точке зрения, что после торжества большевизма в России оно уже не связано более присягой, а потому хлопотало о получении от германского правительства возможно более выгодных условий. Хлопоты эти, однако, успехом не увенчались в виду недоверия германского правительства, подпавшего под сильное влияние левых партий Рейхстага, к слишком консервативным тенденциям дворянских корпораций. И тут последовало для Балтов одно разочарование за другим. Все их надежды рушились в момент падения германской монархии, совпавшего с заключением общего перемирия с державами согласия.

Оккупационная армия на русском фронте уже давно была заражена большевизмом и только слепые не хотели видеть, что уже с момента заключения мира с большевиками {Март 1918 г.) яд большевизма заразил солдат. Уже задолго до германской революции солдаты, в особенности в тылу, стали по своему наружному неряшливому виду походить на своих русских товарищей. Приказания офицеров исполнялись неохотно и в их отсутствии их открыто и громко ругали.

Результатом всего этого было, что ноябрьская революция 1918 г. застала германских солдат вполне подготовленными к роли «сознательных товарищей». Началась распродажа ими казенного имущества и оружия, каждый торопился нажиться возможно скорее и устраиваться так, чтобы каким нибудь образом вернуться на родину. Повторялись все знакомые картины русской революции, даже известная прическа наших серых героев революции нашла быстро распространение среди немцев.

Особенно критическим было положение германской армии на восточных окраинах. На основании дополнительного соглашения между Германией и Советским Правительством германцы должны были осенью 1918 г. эвакуировать области, лежащие восточнее границ трех прибалтийских губерний. Сюда входили города Двинск и Псков с соединяющей их железною дорогою.

Германское военное командование, хотя и заключило мир с большевиками, но не сочувствуя им, благосклонно отнеслось к формированию небольшой русской армии, поставившей себе задачу охранять Псковскую область от вторжения большевиков после ухода германцев. К командованию этой армии предназначался ген. граф Келлер, впоследствии убитый в январе 1919 г. в Киеве. Но он в Псков не прибыл и командование взял на себя ген. Вандам.

Германцы снабдили армию оружием и снаряжением и предполагали оставить при уходе еще и другое военное имущество, необходимое ей. Но формирование армии, точно также, как и организация Областного Управления, не были окончены к моменту германской революции.

Большевики воспользовались беспорядками в германской армии и 25 Ноября начали наступление на Псков. Русская небольшая армия, численностью около 3000 человек, занимала позиции восточнее Пскова. Рядом с нею стояли германские части. Командование русскими силами принял на себя за неделю до боя полковник Нефф. Положение этих выдвинутых частей сделалось отчаянным, когда они вдруг узнали, что германцы не только без предупреждения покинули свои позиции, но и сам город Псков, отчасти распродав свое имущество, отчасти бросив его на произвол судьбы или, вернее сказать, ворвавшихся в город большевиков.

При такой обстановке русские части конечно держаться не могли и им пришлось уличными боями пробить себе дорогу через город и под обстрелом неприятеля переправиться отчасти по мостам, отчасти на лодках через реку Великую на левый (западный) берег, бросив в Пскове все личное имущество свое и имущество своих частей. Большевики же ознаменовали свою победу многочисленными расстрелами в городе, начиная с владельцев гостиниц и кофеен, где бывали офицеры, и кончая рабочими тех мастерских и заводов, которые работали на армию. По официальным данным, опубликованным в местных большевистских газетах, число их жертв в первые же дни превосходило 300 убитых.

На запад же от Пскова длинными редкими колоннами растянулись отсту­павшие русские части, враждебно встречаемая большевистски настроенными местными жителями. Много отставших было перебито. В самом плачевном состоянии остатки армии достигли Валка, где полковнику Неффу удалось их собрать и перейти на эстонскую территорию. Часть же штаба и масса офицеров докатились поездами прямо до Риги. Так как большевики, не встречая сопротивления, быстро подви­гались и, оттеснив армию полковника Неффа на север, заняли Валк, то находившиеся в Риге офицеры и чины Штаба оказались отрезанными от своих частей и при дальнейшем наступлении на Ригу большевиков уехали по железной дороге отчасти в Либаву, отчасти прямо в Германию.

Полковник же Нефф в середине Декабря заключил договор с Эстонским Правительством, сосредоточил свои части у Ревеля и помог отстоять этот город от большевиков.

В течение Декабря положение в Риге делалось изо дня в день все более критическим. Германские войска категорически отказывались сражаться против своих русских товарищей, продавали им за бесценок все что могли и уступали им за известную мзду один город за другим.

В Риге всполошились, и жители принялись за организацию отрядов земской обороны, известных под общим названием балтийского Ландесвера. Наскоро формировались роты латышские, немецко-балтийские и русские. Из германских добровольцев, желавших поддержать дисциплину в развалившейся германской армии, была сформирована так наз. Железная дивизия.

Но при общем развале, при полной растерянности германского высшего командования и при полной неподготовленности молодых добровольческих частей, задержать наступление большевиков восточнее Риги не удалось. В городе началась паника. Кто мог попасть в поезд, бежал в Германию или в Либаву. Одна из латышских рот в городе взбунтовалась и была окружена и разоружена другими частями, поддержанными артиллерийским огнем с английских военных судов, стоявших на реке Зап. Двине. В обороне города флот, несмотря на неофициальное о том обещание адмирала, по приказанию из Лондона не участвовал, но помог эвакуировать в Данию и Англию некоторое количество беженцев.

2-го Янв. 1919 г. город был брошен на произвол судьбы и начался четырех с половиною месячный режим большевиков, ознаменовавшийся чрезвычайно сильным террором.

Отступившие от Риги ландесверные и германские добровольческие части еще раз задержались в Митаве на линии реки Курляндской Аа, но 8 Января эвакуировали и этот город, отступая при невероятно тяжелых условиях снабжения и снаряжения при сильных январских морозах до линии реки Виндавы, где и задер­жались.

Одновременно в тылу в Либаве происходило переформирование всех добровольческих частей и подготовка их к новому походу. Сюда же прибыло Латвийское Правительство с премьер-министром Ульманисом во главе. В виду того, что германцы по условиям перемирия обязаны были эвакуировать Курляндию, организация всех добровольческих частей шла от имени и за счет молодого латвийского правительства. Однако, в виду того обстоятельства, что у этого Пра­вительства не было никаких средств, Германия согласилась отпускать взаимообразно Латвийскому Правительству, как денежные средства, так и обмундирование, снаряжение и вооружение. Германские добровольцы и весь командный состав счи­тались на службе Латвии. По особому соглашению между представителями Гер­манской Империи и Временным Правительством Латвии, заключенному еще в Риге 29 Дек. 1918 г. (§1) «Временное Правительство Латвип согласно признать по ходатайству о том все права гражданства в Латвии за всеми иностранцами, со­стоящими в армии и прослужившими не менее 4-х недель в добровольческих частях, сражающихся за освобождение латвийской территории от большевиков.» Соглашение это подписано с германской стороны Виннигом, а с латвийской Председателем Совета Министров К. Ульманисом и министрами Р. Паэгле и Я. Залптом.

По этому соглашению германские добровольцы, приобретая права гражданства в Латвии, несомненно приобретали право на покупку земельных участков в пределах республики. Впоследствии Латвийское Правительство Ульманиса от­казалось от исполнения обязательств, взятых на себя этим соглашением, мо­тивируя свой отказ ссылкою на Версальский мир, по которому все обязательства, данные кем либо германцам или Германии, считаются недействительными и не имеющими силы. Такое отношение Латвийского Правительства к вопросу вызвало летом 1919 года сильное брожение среди германских добровольцев, желавших поселиться в пределах Курляндии.

Одновременно с переформированием Ландесвера в Январе 1919 г. началось и формирование русского отряда, принявшего название «Либавский добровольческий стрелковый отряд», но более известного под названием Ливенского отряда. День основания отряда был 15-ое Января, когда был выпущен приказ № 1. Поводом к формированию его подало то обстоятельство, что в Либаве сосредоточилась масса русских офицеров-беженцев, не имевших прямого отношения к Прибалтийскому Краю, а потому не поступивших в ряды добровольческих формирований Ландесвера. Генерал Родзянко уже в Риге, а затем в Либаве хлопотал об организации русских. Вместе с кн. Ливеном он несколько раз ездил к командирам английского флота, сперва к адмиралу Сан-Клэр, а затем к Сару Коан. Встречаемые весьма любезно, русские не могли однако добиться от союзников, чтобы организация русских была материально поддержана союзниками. В виду безнадежности дела ген. Родзянко переехал в Ревель, где принялся за переформирование спасшейся в Эстонию Псковской армии, в состав которой входил и отряд Балаховича.

Автор этого доклада остался в Либаве и, после безнадежных попыток получить помощь от союзников," энергично поддержанный группою русских офицеров-патриотов, оставшихся в Либаве и не последовавших за теми, которые бежали в более спокойную Германию, вошел в соглашение с балтийским Ландесвером. По этому соглашению Либавский отряд, не входя в состав Ландесвера, обязался временно подчиниться командиру Ландесвера, за что получил полное снабжение, снаряжение, вооружение и довольствие. Соглашение это должно было длиться до момента, когда отряду возможно будет идти на соединение с северозападной армией, т. е. по предположению вслед за взятием гор. Риги.

Отряд был чисто русский, принципы его были те же, что и в добровольческой армии, т. е. борьба с большевиками для восстановления Единой Великой России и для доведения её до Учредительного Собрания. В местную политику Прибалтийского края отряд не вмешивался и в случае недоразумений в этом крае обязался оставаться нейтральным. На. службу в отряд принимались только офицеры русской службы и добровольцы русско-подданные, как раньше служившие в армии, так и не служившие вовсе. Служившие раньше в германской армии от приема в отряд были исключены.

Вступавшие в отряд поступали на действительную службу Российского госу­дарства и обязывались подчиняться всем уставам военной службы и законам Российского государства, изданным до 29 Февраля 1917 года. Срок службы добровольцев обусловливался сроками, введенными в балтийском Ландесвере, т. е. первоначально по 1 Июня, затем по 1 Окт. 1919 года. Для офицеров служба была по самому смыслу своему бессрочная. О формировании отряда через русскую миссию в Стокгольме был поставлен в известность Деникин, которому отряд считал себя подчиненным, точно также как и адмиралу Колчаку. Лишь в Июне пришло от Колчака официальное извещение, что князь Ливен назначается командиром русских стрелковых частей в Курляндии с подчинением генералу Юденичу, как главнокомандующему фронтом.

Обмундирование в отряде было германское, но с русскими погонами и по мере возможности русскими пуговицами. Фуражка имела голубой околышек с русской кокардой. На левом рукаве носилась угловая нашивка бело-сине-красного цвета, а под ней белый четырехгранный крест.

Численность отряда была ограничена германским командованием, боявшимся усиления русского влияния в крае, в 400 человек, но даже это число долгое время не могло быть достигнуто. 31 Января 1919 года, когда отряд без кавалерии и без обоза срочно получил задачу занять к северу от Либавы фронт в 30 верст, от имения Априкен Газенпотского уезда до Сакенгаузена на берегу моря, боевой состав его был всего 65 штыков.

Действительно, положение Лпбавы в эти дни было критическим. Большевики только что заняли города Гольдинген и Виндаву, угрожая Либаве с севера. При серьезном наступлении большевиков, конечно, и думать нельзя было об удержании Либавы, а потому в порту уже все было приготовлено для эвакуации добровольческих частей, кого в Германию, а кого в Ревель.

Но большевики наступать не могли; продвигаясь весьма быстро от Пскова до Виндавы, они выдохлись. В особенности латышские полки, уже раньше сильно потрепанные Колчаком на Урале, вернувшись на родину, распылились, расходясь по домам. Сила некоторых полков не достигала 100 человек. Началась в Лифляндии и Курляндии мобилизация, но даже при большевистских приемах подвигалась она медленно и новобранцы, неодетые, необученные и плохо вооруженные, для наступательных действий вовсе не годились, для обороны же только постолько, посколько наступление добровольческими частями не велось энергично.

Главные силы свои большевики сосредоточили по реке Виндаве южнее Гольдингена и здесь оборона энергично велась небольшими ландесвернымп частями, в особенности Митавской ротой, русской ротой капитана Дыдерова и латышскими ротами полковника Колпака, павшего на этом участке смертью героя. Команду над латышскими частями принял доблестный и симпатичный полковник Баллод. Южнее латышских частей стояла германская добровольческая Железная дивизия майора Бишофа, еще южнее уже в Литве (бывш. Ковенской губ.) находился присланный из Германии VI Резервный корпус, в состав которого входила гвардейская резервная дивизия.

Общее руководство всем фронтом сосредоточено было в руках генерала графа фон-дер-Гольца, штаб-квартира коего была в Либаве.

В виду того обстоятельства, что большевики не нажимали, высшему командованию удалось переформировать балтийский ландесвер на новых началах. Нельзя забыть, что части были наскоро сформированы на бывших русских офицеров прибалтийского края и добровольцев молодых и старых, никогда не служивших на военной службе. Надо удивляться, как при таких обстоятельствах эти мало сплоченные части без всякой подготовки, увлекаемые лишь восторженной любовью к родине, совершили сравнительно удачно отступление от Риги до реки Виндавы с постоянными арьергардными боями и засадами в лесах.

Командный язык был русский и вообще настроение военной молодежи было явно русофильское. Германцы решили подчинить ландесвер своему влиянию и начали ломку с вопроса командного состава, языка и метода обучения. Командиром Ландесвера вместо русского генерала барона Фрейтаг-Лорингофена назначен был сперва германский полковник Розен, затем весьма талантливый, храбрый и симпатичный майор Флетчер, который быстро сумел завоевать себе доверие п преданность, как офицеров, так и добровольцев.

Старшие офицеры Ландесвера, полковники русской службы перешли отчасти в русский отряд, отчасти в Ревель. Масса офицеров Ландесвера хотела также демонстративно перейти в русский отряд, но лишь немногим это удалось, боль­шинству в этом было отказано.

Для обучения строю в каждую роту были назначены инструкторами германские унтер-офицеры. Молодежь завопила, но в конце концов подчинилась и надо отдать германцам справедливость, что никто кроме них не сумел бы из этих разрозненных добровольческих частей в несколько недель сформировать хорошо обученные и сплоченные воинские части.

Особенно выделялся ударный отряд (Stoßtruppe), состав которого был наполовину германский с исключительно германскими офицерами.

Этот отряд силою приблизительно в 1200 штыков несомненно представлял собою в боевом смысле самую лучшую часть не только Ландесвера, но всего фронта, но одновременно он являлся и носителем наиболее ярого крайнего гер­манофильства. Командиром его был лейтенант барон Ганс Мантейфель, храбрый и талантливый офицер, павший геройской смертью но главе своего отряда при взятии Риги 22 мая 1919 г. Отряд имел две великолепные батареи и свою са­перную роту. Все остальные роты были объединены под командованием графа Эйленбурга, храброго офицера и симпатичного, идейного человека. Сила его отряда была в 800 штыков. В его отряд входил аскадрон барона Гана, штаб-ротмистра 12-го Ахтырского гусарского полка. Это была наилучшая кавалерийская часть всего фронта, с хорошим конским составом, т. к. большинство лошадей принадлежали офицерам и добровольцам эскадрона.

Кроме того, в состав Ландесвера входили два самостоятельных эскадрона, а именно барона Драхенфельса, подполковника 19-го Архангелогородского драгунского полка, и вольный эскадрон барона Энгельгарда, помещика Илукстского уезда Курляндской губ. Первый эскадрон силою в 100 коней участвовал в боевых действиях на правом фланге фронта уже в Литве, а второй эскадрон силою в 80 коней занимался более карательными экспедициями, чем боевыми задачами.

Латыши были объединены под командою полковника Колпака, а после его смерти полковника Баллода. Сила их была приблизительно в 2000 штыков. Такти­чески они были подчинены командиру Ландесвера, но имели свою отличительную форму - красный околыш на фуражке и красные петлицы с белой полоской. Ко­мандный язык был латышский. Между немецко-балтийскими и латышскими частями отношения все время были самые корректные ; заслуга принадлежит как высоким нравственным качествам полковника Баллода, так и тактичности майора Флетчера.

Отношения между ландесверными частями и русскими добровольцами были в начале натянутые, но по мере продвижения и вообще совместной работы, это чувство уступило место самому честному товарищескому отношению. И опять заслуга принадлежит как боевой доблести русского отряда, так и тактичности майора Флетчера, который открыто выражал свое восхищение перед боевой работой русских.

За Февраль месяц боевая обстановка на фронте начала изменяться постепенно в пользу добровольческих частей. Рекрутское дело в Либавском военном порту (бывшем имени Императора Александра III) посылало пополнение за пополнением на фронт и за это время удалось его укрепить на восток настолько, что левый фланг мог начать продвижение на север, причем задача русского отряда была продвигаться на север, занимая пространство между левым флангом Ландесвера и морем.

2-го Марта русский отряд силою в 120 штыков впервые участвовал с некоторыми ландесверными частями в налете на гор. Виндаву. В операции участво­вал ударный отряд Мантейфеля 800 штыков при 2-х орудиях, рота Радена— 150 штыков, рота Клейста—200 штыков и эскадрон Гана.

Для этого части, находившиеся в 40—50 верстах южнее Виндавы, были посажены на подводы и продвинулись в одной колонне до имения Зурс, на берегу реки в 15 верстах от Виндавы. Тут произошел ночью первый авангардный бой, во время которого командир Ландесвера майор Флетчер, был ранен в голову и в бок, но, после перевязки, остался в строю и продолжал руко­водить операцией.

В семь часов утра главные силы подошли к городу с юга, рота Клейста произвела обходное движение с востока по правому берегу реки Виндавы, а эс­кадрон, Гана шел по берегу моря и должен был войти в город с запада.

Бой продолжался около 3-х часов. Большевики стреляли из пулеметов и винтовок из-за заборов и из домов. Артиллерии у них не было, а потому они долго обороняться не могли и уже в полдень город был в руках добровольческих частей. Насколько неожиданно было это наступление на Виндаву, видно из того, что в лютеранской кирке на тот же вечер большевиками был назначен маскированный бал.

На четвертый день после взятия Виндавы получено было известие, что боль­шевики перешли реку Виндаву севернее города Гольдингена, где оставлено было очень мало войска под командою графа Эйленбурга. Красные обходом города с запада грозили захватить весь небольшой гарнизон. Майор Флетчер оставил тогда в Виндаве только роту Радена, а сам отправился на выручку Гольдингена, посадив свои части на обывательские подводы. Несмотря на поспешность отправки, большевики узнали об этом и, когда наши части подошли, положение города оказа­лось уже обеспеченным. Большевики уже очистили западный берег реки и в окрестностях след их простыл и только значительные повреждения центра города и колокольни свидетельствовали о силе большевистского артиллерийского обстрела.

Но уже через несколько дней большевики вновь произвели энергичное наступление на город Виндаву. Донесения оттуда давали мало надежды на возможность гарнизону удержаться в городе. В проливной дождь наши части вновь были посажены на подводы и отправлены на выручку Виндавы. Но на полпути было получено сообщение, что гарнизону Виндавы удалось не только отстоять город, но и удачным обходным движением лесными дорогами обойти бронированный поезд и разрушить на восток от него железнодорожный путь, после чего поезд боль­шевиками был брошен.

Наши части вернулись вновь в Гольдинген. К этому моменту русский Либавский отряд усилился влитием в него русской роты балтийского Ландесвера под командою капитана Дыдерова. Из слившихся частей были сформированы две роты, рота Дыдерова н пулеметная рота шт.-кап. Эшкольца. Кроме того, к отряду при­было из Либавы два взвода кавалерии, кадры для формирования батареи и необхо­димый обоз. Благодаря неимоверным усилиям и умелости заведующего хозяйством отряда, подполковника Бириха, материальная часть значительно улучшилась.

Усиленный, таким образом, отряд мог уже получить самостоятельную задачу при следующей самой крупной операции, начавшейся 13 Марта наступлением от Гольдингена на восток до Туккума и закончившейся 18 Марта взятием города Митавы.

Наступление велось одновременно отдельными колоннами, причем начальникам отдельных колонн давалась только задача достижения известных целей с предоставлением самой широкой инициативы.

Северная колонна, силою в 1200 штыков, под командою лейтенанта Мантейфеля с его ударным отрядом должна была подойти к Туккуму по дороге ведущей севернее Московско-Виндавской ж. д.

Вторая колонна Эйленбурга силою в 800 штыков шла южнее н должна была подойти к Туккуму с юго-запада.

Русский отряд силой в 250 человек должон был идти еще южнее в восточном направлении и выйти на дорогу из Туккума к Митаве верст 20 на юг от Туккума.

Еще правее шел латышский отряд Баллода силой в 2000 штыков, через местечко Фрауенбург на уездный город Доблен.

Связь между русским и латышским отрядами должна была бы быть поддержана вольным эскадроном Энгельгарда. Но он не будучи военным, этой связи уста­новить не сумел и она была установлена независимо от него, но с запозданием в три дня.

Правее Баллода, по линии железной дороги от Муравьева к Альт-Аутцу продвигалась германская Железная дивизия майора Бишофа, силою в 4000 штыков, южнее его шла гвардейская резервная дивизия.

Быстрее всех продвинулась северная колонна и уже 15 Марта в 9 часов утра вошла в Туккум, откуда большевики бежали в паническом страхе.

Вторая колонна Эйленбурга встретила сопротивление у мызы Самитен, где большевиками был разрушен мост, вследствие этого они в ночь с 14-го на 15-ое Марта несколько часов здесь задержались.

Русский отряд, наткнувшись уже в 25 верстах от Гольдингена на передовые посты большевиков, преследовал в первый же день похода красных от Вормена до мызы Шедена. Здесь они задержались. В 11 часов вечера отряд с боем продвинулся к имению, но большевики, пользуясь темнотою, успели бежать, бросив много имущества и несколько пулеметов. На следующий день, поддерживая влево - вплоть до боя у мызы Самитен - связь с колонною Эйленбурга, русский отряд весь день и всю следующую ночь не останавливаясь продвигался вперед, не встречая по лесным дорогам сопротивления. После дождей предыдущих дней наступили сильные морозы до -15. Дороги обледенели и движение орудий, кухонь и обоза было весьма затруднено. Часто приходилось останавливать всю колонну, чтобы вытащить из канавы орудие или подводу. Несмотря на эти задержки, колонна к рассвету подошла к реке Абау южнее Туккума, потеряв связь влево с отставшей вследствие боя колонной Эйленбурга и не установив связи вправо с колонной Баллода, отставшей предположительно верст на 30.

На берегу реки Абау удалось окружить имение Фридрнхсберг, где большевистский комитет укладывал свои архивы на подводы для бегства. Члены ко­митета защищались оружием, но дом был скоро взят добровольцами. В доме оказалось двое убитых, один покончил с собою самоубийством, остальные были арестованы и переданы военно-полевому суду, который вынес шестерым смертный приговор, а двух оправдал. Этот комитет, как было установлено, руководил в свое время разграблением соседнего имения, причем арендатор и его дочь были расстреляны. Вещи убитого арендатора были найдены в канцелярии ко­митета.

На реке Абау отряд задержался до восстановления связи с Эйленбургом, который после удачного боя продвинулся вперед, а на следующий - третий день похода перешел реку и продвинулся на восток до станции Шлампен Московско-Виндавской ж. д., 16 верст южнее Туккума.

В нескольких верстах от этой станции оказалось единственное имение, в котором помещик уцелел. Он был своими рабочими допущен в члены коммуны, причем ему в виду его образования и лет был предоставлен пост секретаря коммуны с правом пользоваться для себя п для дочери двумя комнатами в своем барском доме. По его словам коммунистическое учение, в начале встреченное рабочими восторженно, потерпело полное крушение, когда рабочим было объяснено, что поросята, рождающиеся от их собственных свиней, не составляют их частной собственности, а подлежать раздаче равномерно между всеми членами коммуны. Коммунистам после этого не удалось восстановить своего влияния и рабочие сами желали возвращения к нормальным условиям.

Из Шлампена русский отряд установил вновь твердую связь со штабом майора Флетчера, находившегося уже в Туккуме. Он вошел в город вместе с первой колонной и, узнав, что большевики только за несколько часов перед тем увели из Туккумской тюрьмы значительное число лиц из интеллигенции и мелких собственников, походным порядком по дороге к Шлоку послал им в догонку добровольцев, которые их нагнали и освободили. Но масса трупов, наскоро зарытых в городе и в окрестностях, громко говорили о жестоком терроре, который господствовал здесь в течение двух месяцев.

Между тем положение русского отряда, выдвинувшегося вперед, становилось в Шлампене весьма критическим. Телефон на станции не был разрушен и удалось установить телефонную связь со станциями южнее лежащими, где нахо­дились еще большевики. Из подслушанных разговоров можно было установить, что в Митаву прибыл какой-то русский кавалерийский полк из Казани и что он направлен на Туккѵм. Явно было из телефонных разговоров, что потеря Туккума, где раньше находился их штаб, очень всполошила большевиков.

Разъезды упомянутого выше полка уже в следующую ночь появились у нашей передовой заставы и начали нас обходить с правого фланга. Опасность обхода была тем более велика, что вольный эскадрон Энгельгарда не выполнил своей задачи наблюдения за пространством между русским отрядом в Шлампене и отрядом Эйленбурга, стоявшим 15 верст северо-западнее, поэтому, когда этот отряд без достаточной разведки означенного эскадрона продвинулся южнее, то наткнулся на засаду и потерял при этом несколько добровольцев убитыми.

В виду полной неустойчивости всего положения выдвинувшихся до Туккума ландесверных частей, майор Флетчер решил молниеносным ударом нагрянуть на Митаву и ваять ее врасплох, не дожидаясь подхода с запада вдоль железной дороги Железной дивизии Бишофа. В ночь с 17 на 18 Марта походная колонна добровольческих частей выступила из Туккума, имея в голове русский отряд.

У водяной мельницы Малеймуйже в 10 верстах южнее Шлампена головной взвод кавалерии наткнулся на засаду большевистской спешенной кавалерии, засевшей в овраге по обе стороны от дороги и открывшей в 10 часов вечера при лунном освещении огонь из пулеметов и винтовок по походной колонне. Произошло среди обывательских подвод некоторое замешательство, но присутствие духа командира батареи, капитана Андерсона, быстро спасло положение. Он сразу приказать выкатить на поле одно орудие и начал прямой наводкой стрелять по неприятельской цели.

Одновременно часть роты с пулеметами рассыпалась в цепь и вскоре неприятельский огонь начал слабеть и прекратился. Когда мельница была занята, то и след от большевиков простыл. Засим русский отряд был направлен на восток к Кальнецемскому мосту чрез реку Курляндская Аа заслоном и имел здесь на следующий день продолжительный бой с укрепившимися в старых окопах военного времени большевиками. Защищаемая таким образом с фланга и с тыла колонна Ландесвера могла ускоренным аллюром продвинуться прямо на Митаву. В шести верстах от Митавы произошел небольшой бой, но вскоре большевики, охваченные паническим страхом, бежали, оставив в Митаве массу имущества и санитарный поезд. Единственное, что они успели сделать - это арестовать заново н вывезти массу заложников из тюрем из числа интеллигенции. Следующая ночь была чрезвычайно холодная и заложников вели пешком по мерзлому шоссе в той одсжде, в которой их застали. Многие старики и старухи не выдержали и падали в пути; их приканчивали выстрелами или прикладами. Очень немногим удалось в пути бежать и скрыться в лесу. Остальные в неимоверно истощенном состоянии, пройдя 40 верст без остановок, были брошены в Рижские тюрьмы. Здесь свирепствовал сыпной тиф и немедленно интеллигентные женщины из числа заложников были назначены на работы стирки белья тифозных больных.

После взятия Митавы первый день прошел спокойно. Производилась чистка города и разыскивались многочисленные трупы расстрелянных большевиками, которые, едва зарытые в землю, заполняли дворы и сады вокруг губернской тюрьмы.

Однако, положение города оставалось весьма критическим. Он был взят налетом. В тылу на запад от Митавы находились большевистские войска, отступавшие от Альт-Аутца и Доблена под давлением железной дивизии н латышей. Положение этих частей было бы безвыходным, если бы имелось больше добровольческих частей для окружения их; теперь они, охваченные паникой, ринулись в юго-восточном направлении через г. Бауск к Западной Двине, но до того мо­мента, когда определилось направление их отступления, они представляли серьезную угрозу Митаве. Отколовшиеся от большевистских сил банды долго еще мешали сообщениям между Митавой н Туккумом, где оставлен был весьма незначительный гарнизон, находившийся постоянно под угрозой нападения со стороны Шлока.

Действительно, большевики произвели нападение на Туккум с востока. Гарнизон города состоял из 35 штыков сборной команды и 50 человек саперной роты Штромберга. Большевики заняли высоту, господствующую над городом с севера, н поставили один пулемет. Случайно один из саперов выстрелил в направлении наступавших ружейной гранатой. Граната разорвалась в 20-ти шагах от пулемета с присущим ей треском, но без дальнейшего вреда. Прислуга большевистского пулемета сразу прилегла, а затем бежала, бросив пулемет. Саперы с криками ура бросились на высоту, захватили пулемет и повернули его на бегущих большевиков, после чего последние туда больше не возвращались.

На второй день после взятия Митавы большевики неожиданно повели наступление на город с востока, подойдя к самому предместию с двумя бронированными поездами и несколькими броневиками.

Митавский гарнизон только что расположился отдыхать после боев и переходов последних дней, когда его вызвали к мостам по тревоге. Оборона шоссейного моста была поручена русскому отряду, которому удалось отбить две серьезные атаки, после чего большевики уже ограничивались обстрелом города из своих поездов.

Город был на этот раз спасен и русский отряд за это дело стал поль­зоваться большой популярностью среди жителей Митавы.

Позже приезжал к начальнику отряда министр Внутренних Дел Латвии Д-р Вальтерс и передал официально благодарность Латвийского Правительства за спасение Митавы.

Но уже через два дня было установлено появление новой угрозы городу с севера. Большевики, перейдя ниже Митавы реку по льду, начали накапливаться в лесах, окружающих город. 22-го марта туда был направлен русский отряд, к которому была придана германская добровольческая пулеметная рота. Бой на­чался в пяти верстах от города около мызы Шведгоф.

Противник, засевший на опушке леса, сперва открыл оживленный ружейный огонь, но, благодаря значительному превосходству нашего пулеметного огня, принужден был сперва отступить, а затем бежать. Преследование велось энергично на расстоянии 12 верст и привело к полному очищению западного берега реки. Удалось установить, что наши две небольшие роты привели в паническое бегство весь 15-й латышский советский полк, который, войдя в деревню, где стоял батальон 10-го полка, увлек и его в свое бегство.

Теперь все части ожидали немедленного наступления на Ригу. Большевики в эти дни были настолько убеждены в этом, что спешно начали эвакуировать Ригу. Улицы, по которым большевики предполагали отступать, очищались от всех жильцов-буржуев. Последние все выводились на улицу, где распределялись на три категории: первая к немедленному расстрелу, вторая к заключению в тюрьме и третья к выселению в предместья, в концентрационные лагеря и на низменные острова на Двине. В эти дни свирепствовал в городе самый жестокий террор. Расстрелов было столько, что солдаты отказывались производить их и эта работа поручалась коммунистическим девушкам-добровольцам, которые находили особое удовольствие в истязании своих жертв до окончательного их расстрела.

Во всяком случае настроение большевиков в это время было таково, что о серьезной обороне Риги они не только думать не могли, но и не хотели, войска же добровольческих частей рвались в бой, т. к. у каждого были близкие родственники или друзья в Риге.

Несмотря на такое настроение мы провели целых два месяца на позициях по левому берегу Курляндская Аа от Бауска до Шлока с небольшими тэт-де-понами впереди Митавы и Кальнецема на правом, восточном, берегу реки. Митава с упомянутым тет-де-поном занята была железной дивизией майора Бишофа, со штабом в Митаве. Южный участок от Митавы до Бауска занимала гер­манская гвардейская резервная дивизия со штабом в имении Гросс-Платен. Северный же участок от Митавы до Шлока оборонялся добровольческими частями, причем латыши занимали Кальнецемский тэт-де-пон. Ландесвер стоял севернее до моря, а русский отряд имел сторожевое охранение по реке Курляндская Аа от Кальнецема до Митавы. Штаб майора Флетчера находился в Туккуме.

Во время этой стоянки удалось определить те большевистские силы, которые защищали фронт рижского плацдарма от моря до западной Двины у Фридрихштадта. Севернее Митаво-Рижского шоссе стояли почти исключительно латышские полки силою в среднем в 800 человек, всего приблизительно 6 полков или две дивизии с соответствующей артиллерией. Последняя была русская, батареи были 4-х орудийные и не более двух на дивизию, стреляли они хорошо, но снарядов было очень мало.

На фронте против Митавы имелись по крайней мере две батареи гаубичные. На участке южнее шоссе стояли русские советские полки, а именно 97-й, 98-й и 99-й, составлявшие Новгородскую дивизию. Тут же находилось и два или три латышских полка. Артиллерии при этих частях было мало, не более батареи на дивизию. Равномерно по всему фронту распределены были коммунистические роты, хорошо одетые, оборудованные и вооруженные, чего нельзя было сказать про мобилизованные латышские части. Задача этих рот состояла, главным образом, в принуждении мобилизованных частей держаться на позициях. Кроме того, у большевиков сформирован был интернациональный батальон, как го­ворят, под командою германского матроса. Этот батальон появлялся на Олайскомь фронте против Митавы. Всего можно полагать, что рижский плацдарм защищался армией силою приблизительно в 10—14 тысяч человек на фронте. Сила же наступавших «белых», включая ландесвер, железную дивизию и гер­манскую гвардейскую дивизию едва ли достигала 10.000 на фронте, в тылу же находилось несоответственно большое число людей на довольствии, так например, ландесвер, имея на фронте в лучшем случае 3500 людей, довольствовал из котла в тылу около 20.000, включая сюда всякие хозяйственные и санитарные учреждения.

Причин для задержки добровольческих частей на линии Митавы было ни­сколько:

Во 1-х, нельзя забывать, что Митава была взята налетом, что тыл поэтому не был обеспечен от нападения банд.

Во 2-х, требовалось известное время для исправления путей сообщения, для налаживания снабжения и присылки пополнений.

В 3-х, вопрос о снабжении изголодавшейся Риги продовольствием в случае взятия города не нашел еще удовлетворительного разрешения, в особенности в виду невозможности пользоваться морским путем, так как благодаря холодной весне, в море было еще много льда.

В 4-х, германское правительство не желало, при создавшихся политических обстоятельствах, разрешить германским частям идти далее линии реки Кур­ляндская Аа, т. к. оно смотрело на всю операцию лишь, как на средство обеспечить свои восточные границы от нападения со стороны большевиков, а эта цель была уже достигнута взятием Митавы в достаточной мере.

В 5-х, наконец, правительства Антанты не могли согласиться на вопросе, кому и когда освободить Ригу. Инструкции, которые ими давались германскому командованию на местах, были крайне противоречивого характера.

Позиционная война, пока река была покрыта льдом, являлась для доброволь­ческих частей, растянувшихся в одну длинную линию, почти без резервов в тылу, очень утомительной задачей.

Поздно наступивший разлив облегчить задачу, но одновременно появились случаи сыпного тифа, грозившего принять характер эпидемии. Умер от тифа помощник начальника русского отряда - полковник Рар, пользовавшийся всеобщим уважением и доверием всех чинов отряда. В середине апреля отряд уведен был в тыл для дезинфекции и приведения себя в порядок. К тому времени стали подходить пополнения из Любавы и Виндавы, были получены орудия, началось формирование гаубичной батареи, от Латвийского Правительства получены по реквизиции лошади из Добленского уезда, вообще, отряд начал видимо усили­ваться. Необходимо было еще наладить получение пополнений из бывших русских военнопленных, находившихся в Германии. Попытки вывезти их оттуда, несмотря на разрешение держав согласия и на содействие германских властей, всегда разби­вались об какое-нибудь мелкое препятствие, а потому командир русского отряда решил ехать лично в Берлин для организации дела.

Неожиданно в Либаве в середине апреля разыгрались политическия события, имевшие серьезные последствия на развитие дальнейших событий в Прибалтике. Ударный батальон балтийского ландесвера, отведенный в Либаву на отдых, 16 апреля сверг министерство Ульманиса и арестовал некоторых членов ми­нистерства. Поводом послужило недоверие балтийских фронтовых частей к министерству вообще и к двум министрам Залиту и Гольдману, в особенности. Последние обвинялись в сношениях с большевиками, а потому войска желали удаления их. «Бунт», совершенно неподготовленный, руководимый некоторыми очень молодыми, политически неопытными офицерами ударного отряда ландесвера, во главе которого стояли некоторые члены семьи Мантейфелей, оказался ударом в пустую. На место свергнутого министерства нельзя было найти нового. Военные и дипломатические миссии союзников явно стояли на стороне министерства Ульманиса и в начале не желали вовсе разговаривать с другими группами. Только американская миссия заняла более примирительную точку зрения и старалась создать коалиционное министерство между сторонниками Недриса, латышского писателя и националиста, выдвинутого ландесвером, и свергнутого Ульманиса. Но коалиция не удалась, министерство Недриса, поддержанное германскими оккупационными властями, не было признано союзниками, а Ульманис продолжал играть роль изгнанника. Дело не прошло без столкновений. В первый день переворота солдаты одной гер­манской добровольческой части ворвались в расположение латышских частей в районе военного порта и, обезоружив латышей, ограбили их. С другой стороны латыши арестовали Недриса, тайно увели его за город, откуда ему с различными приключениями удалось бежать в одной рубашке и добежать в таком виде к ближайшему германскому посту.

Все эти события не могли не усилить вражды между различными национальностями и вызвать недоверие союзников к ландесверу и прибалтийским немцам вообще. Озлобление латышей было особенно сильно против ландесвера и семьи Мантейфелей, из которых командир ландесвера пал при взятии Риги в мае 1919 г., а его отец был убит какой-то бандой осенью того же года.

События в Либаве, к счастью, мало отразились непосредственно на фронте. В перевороте участвовал только ударный отряд Мантейфеля, стоявшия на фронте ландесверные части в нем не участвовали и отношения между ними и латышскими частями остались и после этих событий корректными.

Между тем, начальнику Либавского отряда удалось в Берлине, при содействии объединившихся для этой цели русских в Берлине, организовать отправку русских пополнений из концентрационных лагерей в Германии. Сенатор Бельгард взял на себя тяжелый труд руководить этим делом, требовавшим большого дипломатического такта, чтобы уметь примирить требованья представителей Антанты с требованиями германских военных властей.

Со второй половины мая перевозка пополнений наладилась и отряд начал разрастаться.

Между тем, на фронте опять начались военные операции. 16-го мая русский отряд, сменив часть латышских рот, занял совместно с латышами Кальнецемский тэт-де-пон. С 18 по 20 мая большевики сильными повторными атаками старались сбить нас, направляя главные свои силы против правого участка, за­нимаемого русскими. Все атаки были отбиты с большими потерями для боль­шевиков. Из показаний пленных выяснилось, что непосредственно от Троцкого был получен категорический приказ занять мост, т. к. большевики вполне правильно оценивали значение Кальнецема, как угрозу Риге. На 22 мая, по собранным разведкою сведениям, ожидалось новое наступление большевиков. Командир ландесвера решил предупредить это неожиданным переходом в наступление со своей стороны.

В 1 час 30 мин. ночи 22 мая балтийский ландесвер, имея ударный отряд во главе, неожиданно атаковал большевиков и уже к 3 часам ночи, пробившись к ним в тыл, начал ускоренным маршем поход на Ригу с таким расчетом, чтобы занять городские мосты через Двину раньше, чем отступавшие большевистские части могли поспеть туда. Русский отряд вместе с латышами под командою полковника Баллода пошел обходным путем по южному берегу озера Бабит. По реке Курляндская Аа направилась сильно вооруженная речная флотилия на специально приспособленных для сего речных пассажирских и буксирных пароходах. Севернее реки по берегу моря от Шлока двинулись латышские и ландесверные части. Одновременно двинулась из Митавы по шоссе железная дивизия Бишофа. Германские части не имели от своего Правительства разрешения участ­вовать в Рижской операции, но, в виду наступления ландесвера, принуждены были для обеспечения своего фланга продвинуться на новые позиции, что ими и было исполнено.

В два часа дня Мантейфель с ударным отрядом подошел к деревянному городскому, бывшему понтонному, мосту, одновременно по Мнтавскому шоссе к железнодорожному мосту стали подходить бронированные автомобили майора Бишофа. Большевики в Риге были застигнуты врасплох. Они узнали о приближении белых лишь, когда они с боем вошли в западные предместья города. На деревянном мосту произошел короткий бой, причем пал командир эскадрона граф Рейтерн-Нолькен. Ударники ворвались в город с Мантейфелем во главе, который при этом был убит, и поспешно направились к ближайшей тюрьме, чтобы спасти заключенных там заложников, в других же тюрьмах большевики успели многих перебить, в том числе женщин, нескольких пасторов, других же увезли из города на грузовиках для отправки в Москву заложниками, откуда они вернулись лишь в мае 1920 года.

К шести часам дня в город вступил русский отряд и занялся очищением северных частей города, включая и Царский Лес, куда собралась масса большевиков. Трудно было организовать с утомленными войсками фактическую охрану частного имущества от грабежа. Это более или менее удалось несмотря на нахождение именно в северном участке холодильника с припасами и винного склада на водочном заводе Вольфшмидта.

На следующий день работа по очистке северных предместий от большевиков продолжалась и распространилась до устья реки Двины у Мюльграбена, Магнусгофа и на левом берегу реки Больдераа, причем была захвачена значительная военная добыча, в том числе и один вполне исправный броневик.

Пленных была масса, т. к. большая часть мобилизованных большевиками солдат бежали из своих частей и сотнями сдавались в плен.

Их всех сконцентрировали на заводе «Проводник».

26-го мая русский отряд покинул Ригу для преследования большевиков, отходивших по Псковскому шоссе. Задача отряда состояла в обходе лесными дорогами станции Роденпойс для содействия отряду Эйленбурга, направившегося туда же по шоссе. Недалеко от станции Роденпойс коммунистическая рота, засев в густом лесу, произвела неожиданное нападение на продвигавшуюся по гати колонну. Несмотря на своевременное предупреждение дозорными, часть не успела по местным условиям во время развернуться и имела сравнительно значительные потери ранеными и в особенности лошадьми. Убит был командир эскадрона роты Родзевич и несколько артиллеристов и выбыл из строя вследствие ранения начальник отряда.

Но бой, благодаря доблести батареи, стрелявшей прямой наводкой под градом пуль, окончился в нашу пользу и большевики, прекратив огонь, бежали. Вскоре к нам подоспели подкрепления из латышских частей, по шоссе продвинулся Эйленбург и ст. Роденпойс к вечеру была в наших руках.

Преследование большевиков продолжалось и в следующие дни до линии реки Лифляндская Аа.

В городе в это время быстро восстанавливалась жизнь. Впечатление при взятии Риги от душевного и физического состояния горожан было удручающее. Рассказы о большевистском режиме, о терроре и о лишениях превосходили все, что проникло до тех пор в печать. Рассказы эти подтверждались при находке массы расстрелянных и изуродованных трупов. Ко всем бедствиям при­соединились форменный голод и эпидемия тифа.

На фоне всеобщего бедствия особенно ярко выделяется картина празднеств в дворянском доме по поводу свадьбы дочери главного комиссара Стучки. Масса гостей съехались по этому поводу со всех концов России и, говорят, никогда еще и нигде, ни в одном бале не видно было такого ослепительного количества дорогих камней и драгоценностей, как на гостях товарища Стучки.

После взятия Риги майор Флетчер, как главнокомандующий, назначил градоначальника и начальников отдельных управлений города. Сюда вернулись многие полицейские чины, служившие во время германской оккупации. К сожалению, одновременно вернулись и многие нежелательные элементы, своими действиями подрывавшие авторитет вновь назначенных высших чинов. Почти одновременно прибыли в Ригу и военные миссии союзных держав и американская продовольствен­ная комиссия. Последняя начала сразу снабжать жителей давно невиданным белым хлебом и организовала образцовые кухни для детей младшего и школьного возрастов. Вскоре переехало в Ригу и правительство Недриса. Но уже через две недели вся обстановка резко изменилась. В начале июня при преследованип большевиков, ландесверные части неожиданно наткнулись южнее г. Вендена на передовые посты эстонцев, уже очистивших северную часть Венденского и Вольмарского уездов от большевиков. Ландесвер полагал, что встретит у эстонцев поддержку. Но не то случилось. После нескольких случайных выстрелов между передовыми постами, эстонцы выдвинули свой бронированный поезд, началась перестрелка и ландесвер, перейдя в наступление, прогнал эстонцев из города и занял Венден. Одновременно начались с помощью союзных миссий переговоры между сторонами, приведшие 9-го июня к соглашению, оформленному протоколом, подписанным обеими сторонами с согласия представителей английской, французской и американской военных миссий. По этому соглашению эстонцы обязались очистить латвийскую территорию и отойти к своим этнографическим границам.

Этот протокол был послан в Ревель на утверждение главы всех союзных миссий, английского генерала Гоффа. Совершенно неожиданно для всех, он, вместо утверждения протокола, прислал от себя 15-го июня в ультимативной форме новые требования к балтийскому ландесверу, которые этот считал для себя неприемлемыми. Требовалось, чтобы балтийские добровольческие части отошли на рижские позиции и чтобы министерство Недриса было смещено и заменено министерством Ульманиса.

Требования эти, сами по себе тяжелые, могли послужить однако базой для дальнейших переговоров. Положение ландесвера, если бы он отошел на рижския позиции, было чрезвычайно выгодное для продолжения переговоров и следовало предоставить эстонцам инициативу наступления на Ригу. И материальное и мораль­ное преимущество было бы на стороне ландесвера. Вместо того, майор Флетчер под сильным давлением крайних германофилов и редактора газеты «Rigasche Zeitung» Д-ра Серафима решил предупредить готовившихся к наступлению эстонцев и сам в день окончания перемирия, 20-го июня, у Вендена перешел в наступление.

Русский отряд, сформированный для борьбы с большевиками, с обязательством не вмешиваться во внутренние дела Прибалтики, объявил себя нейтральным и был уведен с фронта. Первый и третий батальон были по просьбе союзных миссий отправлены в Либаву для поддержания порядка в этом городе после ухода германских оккупационных войск, а второй батальон оставлен в Риге для содействия местным гражданским властям.

На фронте дела пошли не важно для ландесвера. Эстонцы, хорошо вооруженные и снабженные англичанами, оказались противником более серьезным, чем боль­шевики. Броневой их поезд оказался живой крепостью, с которою балтийские добровольцы справиться не могли. Началось отступление. Дух добровольцев, быстро поднимавшийся при успехах, также резко начал падать при неудаче. Война с эстонцами была чрезвычайно непопулярна и большинству из балтийских до­бровольцев непонятна. Отступление приняло беспорядочный характер и едва не привело к полному развалу ландесвера. Эстонцы, поддержанные латышами северных уездов Лифляндии, под командой полковника Замитана стали подходить к Риге, обстреливая уже предместья. Испорчен был снарядом главный водопровод и город остался без воды. Шайки германских. солдат производили в городе грабежи. Настроение латышских солдат полковника Баллода по отношению германцев и балтийцев со дня на день ухудшалось. На улицах проис­ходили столкновения, при которых пускались в дело ручные гранаты. Полковник Баллод имеет великую заслугу, что сумел сдержать свои части настолько, что дела не приняли более крупных размеров. В Риге вновь началась паника. Все боялись вторжения эстонцев в город и производства ими грабежей и избиений. Вмешались союзные миссии, чтобы спасти город, уговорили эстонцев заключить перемирие, по которому германские части должны были отойти на запад от Риги до линии речки Миссы на пол-пути между Митавой и Ригой. Балтийский же лан­десвер, впредь до разрешения его судьбы, был отведен и сосредоточен в Туккуме.

Лишь после этого и после того, как все временные учреждения городского управления были эвакуированы из Риги, войска Замитана и эстонцы торжественно вступили в город. Порядок, поддержанный до тех пор совместно латышскими войсками Баллода и 2-м батальоном русского отряда, нигде не был нарушен.

По договору, заключенному между балтийским командованием и эстонцами, балтийский ландесвер должен был быть очищен от всех чинов германской службы и командование перешло к английскому полковнику Александру.

По окончании переформирования ландесвер из Туккума был отправлен на противобольшевистский фронт у Крейцбурга, откуда, принимая участие во всех боевых действиях, продвинулся совместно с латышами и поляками до линии Режица-Люцен-Двинск, в так называемой Латгалии.

Лишь в феврале 1920 г. ландесвер, как таковой, был расформирован, английский полковник Александр уволен и ландесвер переименован в 13-й Туккумский полк под командою латышских офицеров.

Германцы, отступив от Риги, укрепились на линии речки Миссы и реки Курляндская Аа до Шлока. Между германскими и латышскими передовыми постами лежала нейтральная зона. Для проезда из Риги в Митаву и обратно требовалось на каждый раз разрешение, как германских, так и латышских властей. Поезда между этими городами не ходили вовсе. В Риге уже летом постоянно распространя­лись тревожные слухи о предстоящем наступлении немцев на Ригу.

Пока происходили все эти события, в июне силы русского отряда стали быстро расти. Из Германип и из Польши, где была организована целая система вербовки и отправки русских военно-служащих, еженедельно прибывали пополнения. Вследствие этого роты могли быть переименованы в батальоны. Сила батальонов была: 1-й бат. — 800 штыков, 2-й — 400 штыков, а 3-й — 300 штыков. Кроме того сформирован стрелковый дивизион из 250 спешенных кавалеристов. При отряде имелся эскадрон в 100 коней, одна 4-х орудийная полевая и такая же гаубичная батарея, броневой взвод с одним броневиком и авиационный отряд с тремя аппаратами. Сформирован был кадр железнодорожного батальона и бригада по эксплуатации жел. дорог. Всего отряд разросся до 3500 человек.

Прибыли также из Германии полковники Бермонд и Вырголич с предложением сформировать собственные отряды с подчинением высшему командованию начальника русского отряда. Формирование этих отрядов происходило в Митаве. Полковнпк Бермонд дал своему отряду название отряда имени Графа Келлера. По своим принципам формирования Бермонд расходился с принципами, при­нятыми в русском Либавском отряде. Между тем, как в последнем штаты штабов были сокращены до минимума, в отряд принимались офицеры исклю­чительно русской службы и то с большим разбором, тыловые учреждения были доведены до минимальных размеров и все пополнения по получении обмундирования немедленно отправлялись на фронт, где вливались в строевые роты, пол­ковник Бермонд считал целесообразным начать с формирования многочисленных штабов, принимал добровольцами, как офицеров, так и солдат германской службы, русских же офицеров принимал без всякого разбора, гонясь за количеством в ущерб качества, и полагал, что формирования должны произ­водиться все в глубоком тылу до момента, когда отряд разрастется в крупную единицу. Благодаря такой системе формирование отряда не было закончено летом, в период, когда климатические условия могли бы позволить предпринять насту­пление на большевиков, хотя номинальная сила отряда уже дошла в августе до 4-х или 5000 человек.

Тоже самое следует сказать о полковнике Вырголиче, который, начав формирование в Митаве, продолжал его в Шавлях. Сила его отряда была не более 1500 человек.

Все три отряда, а именно Либавский (Ливенский), 2) имени Графа Келлера (Бермонда) и 3) полковника Вырголича объединились в один западный корпус северо-западной добровольческой армии. Штаб корпуса начал в июле форми­роваться в Митаве.

Но организация корпуса еще не была доведена до конца, когда 9 Июля получено было от генерала Юденича письменное приказание о немедленном переводе на Нарвский фронт всего отряда по очищении его от германофильских элементов. Первый Ливенский отряд, не имея в своих рядах германцев, мог быть весьма быстро отправлен на север, требовалось лишь около 10 дней для приведения ма­териальной части в исправность. Но тут, к удивлению всех, было получено из Либавы известие, что распоряжением ген. Гоффа первый и 3-й батальоны без обозов и без артиллерии и без приказания командующего отрядом поспешно были посажены на английский транспорт и отправлены в Нарву. Трудно объяснить себе эту поспешность, связанную с бестактностью ген. Гоффа, иначе, как его желанием скорее освободить Либаву от присутствия весьма популярного в городе русского отряда. Эта бесцеремонность вызвала сильное брожение среди всех чинов отряда и повлияло на настроение в весьма отрицательном смысле.

Полковник Бермонд и Вырголич отказались исполнить приказание Юденича перейти на Нарвский фронт, если союзники не пожелают гарантировать получение от союзников снабжения, снаряжения и довольствия в тех же размерах, в каких это получалось до тех пор от германцев. Так как союзные миссии отказались от выдачи такого обязательства, то эти два отряда остались в Курляндии. Они были затем исключены из состава добровольческого корпуса и только штаб корпуса вместе с командиром проследовали с одним из эшелонов Ливенского отряда в Нарву.

Здесь отряд был переименован в дивизию, а именно в 5-ую (Ливенскую). Батальоны переименованы в полки, получившие следующие наименования:

Исполняющим должность Начальника дивизии в виду выбытия вследствие ранения начальника отряда, назначен был полк. Дыдеров, беззаветно храбрый, преданный своему делу, безупречной честности офицер, пользовавшийся искренним доверием всех чинов бывшего отряда.

Чтобы правильно понять все события, происходившие в это время в Прибалтике, надо уяснить себе те силы, которые влияли на ход событий в этом крае в течение этого года. До заключения Германией общего перемирия, единственным влиянием здесь было германское. Казалось, что край так или иначе связан с судьбою германской империи. Только немногие, более дальновидные, сомневались в победе германцев и предвидели, что при восстановлении России вопрос о Прибалтике будет подлежать пересмотру.

Положение резко изменилось, когда, после германской революции и развала фронта, германское правительство наскоро организовало две новые республики: Эстонию и Латвию, и передало наскоро сформированным правительствам этих республик соответствующие территории. Все это делалось под давлением событий на фронте с такою поспешностью, что об упорядочении условий будущей поли­тической и экономической организаций и речи быть не могло. Эстония уже с де­кабря 1918 г. была отрезана от германского влияния вторгнувшимися в Латвию большевиками, а сама Латвия не успела организоваться, когда правительству при­шлось бежать из Риги. В той и другой республике власть перешла к партии, национально-шовинистически настроенной, что прежде всего в Эстонии отразилось тяжело на поместном дворянстве, земли коего были национализированы. В Латвии благодаря военным событиям обострение отношений началось позже и не приняло такого крайнего характера, как в Эстонии.

Вскоре в Балтийском море появились союзные флоты и влияние Антанты в особенности же Англии сделалось решающим фактором на Балтийском побережье.

Только явная опасность большевистского продвижения заставила державы согласия допустить до поры, до времени дальнейшее пребывание германских войск в Курляндии.

С этого момента все дальнейшие события станут понятными, если смотреть на них, как на продолжение состязания между Антантой и Германией на бывшей русской территории. При этом, борьба с большевизмом является лишь предлогом для тех или иных мер. Державами согласия опасность большевизма была недооценена, германская же опасность переоценивалась и внушала больше опасений, чем угроза большевиков.

Германцы же, со своей стороны, боролись с большевиками только постольку, поскольку последние представляли угрозу восточным границам германского госу­дарства. Поэтому они не брезговали пользоваться большевиками там, где они могли непосредственно или косвенно нанести вред державам согласия.

Один высокопоставленный германский генерал объяснил это откровенно одному русскому офицеру генерального штаба и прибавил, что он, к своему вели­кому сожалению, поставлен в необходимость вести дело так, чтобы его правая рука не знала, что делает левая.

Один из высших офицеров германской оккупационной армии объяснил, что германские патриоты в виду невыполнимости условий мира, предлагаемых Германии, согласны были бы впустить в страну большевиков; конечно, прибавил он, большевики разорили бы Германию, но несомненно заразили бы и государства Согласия, причем вред, нанесенный последним, настолько превосходил бы вред, нанесенный Германии, что последняя могла бы политически и экономически возродиться раньше других и вновь взять на себя руководящую роль в Европе.

Одно стало теперь ясно всем русским патриотам, а именно, что при таких взглядах на положение, как держав Согласия, так и Германии, интересы России обязательно должны будут страдать. Несомненно, из всех стран Германия была та, которая для собственного благополучия была наиболее заинтересована в восстановлении единой России, но при этом она бдительно следила, чтобы это воссоздание не случилось с помощью союзников бывшей царской России. Из этого станет ясно то недоброжелательство, которое Германия обнаруживала к тем русским армиям, которые боролись с большевиками при поддержке в той или иной мере союзниками. Германия неоднократно предлагала русским свою помощь, но при создавшейся политической обстановке это означало для России отказ от поддержки союзниками, а на это анти-большевистская Россия, считавшая, что она союза с держа­вами не нарушала и что союз еще в силе, идти не могла. Русские патриоты надеялись, что большевистская опасность заставит государства Согласия и Германию найти общую почву для общей борьбы с все более угрожающим мировым пожаром. Русские патриоты, которые не были ни антантофилы, ни германофилы, а просто русскими, надеялись именно на совместную работу всех в борьбе против большевизма для спасения всего мира. Но к сожалению, союзническая политика по отношению к России была неопределенная и менялась в зависимости от обстоятельств. Вернее можно сказать, что союзнической политики по отношению к России вовсе не было, а была политика той или иной страны, или выражаясь точнее, того или иного военного или дипломатического представителя одной из союзных стран. Нередко случалось даже, что политика дипломатов расходилась с политикой военных одной и той же миссии. Как общее правило можно сказать, что отношение военных представителей союзных миссий было более благосклонное к русскому вопросу, чем отношение дипломатов, в особенности, если эти военные знали лично дореволюционную Россию и её старую армию.

На отношение союзных миссий к вопросу воссоздания России всегда влияли те или иные события, как то: выступления у себя дома социалистических партий, за­бастовки или угрозы забастовок и успех или неуспех советской красной армии. На вопрос вооруженного вмешательства влияло также чувство неуверенности в возможности пустить в дело войска, утомленный войною. Этим объясняется, что обещаиния, данные один день, на другой же день брались обратно, снабжения обещанные к известному сроку, не приходили, или приходили с запозданием или прихо­дили в негодном состоянии. Например, аэропланы, присланные в Северо-западную армию, прибыли с неподходящими к этим аппаратам моторами, танки, кроме одного исправного, все прибыли в таком состоянии, что не могли быть во время пущены в дело.

Нельзя отрицать факта, что среди представителей союзных миссий было много горячих друзей России и они более других страдали от чувства невозможности помочь своим русским друзьям более энергично, но как общее правило, конечно, надо сказать, что руководители союзной международной политики доказали, что они не были заинтересованы в восстановлении сильной России, а наоборот были заинте­ресованы в ослаблении русского влияния на Балтийском море. Так, например, когда два русских миноносца большевистского флота из Кронштадта передались англичанам, то они передали суда эстонцам. Это так озлобило русских, что уже другие суда большевистского флота решили не переходить к так называемым белым, хотя этот переход уже был подготовлен. Вместо того, чтобы облегчить переход, англичане удивительно лихим налетом быстроходными моторными лодками атаковали стоявшие на Кронштадском рейде суда русского большевистского флота и попытались его уничтожить. Ясно, что в интересах русской армии было не уничтожение ценного русского флота, а облегчение его перехода, чем был бы предрешен и вопрос о взятии Петрограда.

Когда русскими был возбужден вопрос о получении от англичан разрешении временно создать в Либавском военному порту базу для пополнений, предназначенных для Северо-западной армии, то английская миссия генерала Гоффа поторопилась ускорить отправку в Нарву русских частей, стоявших в Либаве, даже с нарушением основных правил приличия, передав русским батальонам приказание грузиться помимо их прямого начальства.

Всюду, где усиливалось на балтийском побережье русское влияние, английская дипломатия принимала меры для ослабления его. Французы и, в особенности, амери­канцы относились благосклоннее к русскому вопросу и они это, где могли, горячо доказывали, но влияние их в балтийском регионе было ограниченное.

Много близорукости союзники проявили в историп с генералом графом фон-дер Гольцем и русским полковником Бермондом. Еще в июле 1919 года, когда Ливенский отряд был переправлен из Курляндии к Юденичу в Нарву, а Бермонд остался в Митаве, можно было легко заставить его с его русскими частями перейти на север, обеспечив его из средств союзников тем же самым, чем его до тех пор обеспечивали немцы. Сила последних состояла именно в том, что они фактически выдавали довольствие, снаряжение и все необходимое частям, между тем как союзники от слов не переходили к делу.

Близоруко также было отношение союзных миссий к вопросу о принятии неболь­шого количества германских добровольцев в русские отряды.

Гольц, по настоянию Верховного Совета в Париже, был отозван из Курляндии и в его отсутствии произошел в конце августа военный мятеж среди германских добровольцев, требовавших для себя исполнения обязательства относительно отведения им земель для поселения в Курляндии. От этого восстания пострадали те небольшие латышские части, который находились в Митаве и которых добровольцы, пользуясь случаем, ограбили.

Очевидно, как Латвийское Правительство, так и союзные миссии в Риге с все возрастающим недоверием относились к Гольцу и Бермонду, передовые посты которых стояли лишь в 20 верстах от Риги. Но справиться с ними никто не мог бы, если бы Бермонд сам не дал повода к вооруженному столкновению.

Это неопределенное и чреватое последствиями положение в Латвии не могло не отразиться невыгодно и на русском северо-западном фронте.

Как выше было упомянуто, в феврале 1919 года ген. Родзянко отправился из Либавы в Ревель, где взялся за переформирование и организацию бывшей Псков­ской армии полк. Нефа. С помощью русских, эстонцам удалось до мая всю свою территорию очистить от большевиков и к началу лета русские части стояли уже в пределах Петроградской губернии на позициях впереди Нарвы. Большую заслугу имел в это время Балахович, со своим отрядом постоянно тревоживший большевиков удалыми набегами на них.

Фронт этот официально был подчинен ген. Юденичу, но последний сидел в Гельсингфорсе и на ход событий Эстонского фронта имел самое незначительное влияние. Вокруг Юденича собралась масса русских офицеров, из которых он намеревался сформировать кадры для русской армии, долженствовавшей с помощью Финляндии начать одновременно с армией Родзянко наступление на Петроград.

Переговоры между русским министром иностранных дел в Париже С. Д. Сазоновым и финляндским правительством и генералом Маннергеймом затянулись и не достигли своей цели. В июне ген. Маннергейм подал в отставку и надежда на выступление Финляндии исчезла. Генерал Юденич со штабом в июле переехал в Нарву.

Но уже до его прибытия армия Родзянко в конце мая и начале июня предприняла наступление на Ямбург и восточнее его. Псков тоже был очищен от большевиков. Одновременно произошло на Красной Горке 12 июня восстание, ингерманландцы под руководством финских офицеров присоединились к движению, но благодаря обстоятельствам, судить о которых еще рано за неимением всего материала, это выступление кончилось ничем. Единственным плюсом для северо-западной армин надо отметить присоединение к ней всего гарнизона Красной Горки, силою в 6500 человек, который после 52 часового обстрела большевистским флотом, не получив во время ожидаемой помощи извне от английского флота с моря и от армии Родзянко с суши, отошел от приведенного в негодность форта к северо-западной армии.

Генерал Юденич, по прибытии в Нарву, нашел положение чрезвычайно запутанным. С одной стороны, он находился в полной зависимости от союзников, которые при малейшем расхождении с ними во взгляде, грозили прекратить снабжение, с другой стороны, он, как и армия, всецело зависел от эстонцев, обозленных тем, что русское правительство имени Колчака не желало признать их неза­висимости. Наконец, в самой армии Юденич, как совсем ей чужой, не пользо­вался ни доверием, ни авторитетом, психологический же момент играет в добро­вольческой армии гораздо более решающую роль, чем в войсках регулярной армии. К этому надо прибавить еще массу интриг, явных и подпольных, среди высшего командного состава и их многочисленных штабов.

Снабжение армии было самое плачевное. О теплой пище уже давно не было помина. Единственное, что выдавалось, это было 2 фунта американского белого хлеба и пол фунта американского же сала. Жалование не было выдано за два и за три месяца. Можно ли удивляться тому, что при таких обстоятельствах армия, перешедшая к позиционной войне, начала грабить на местах, чем, конечно, возбуждала против себя неприязненные чувства населения, еще недавно встречавшего восторженно белую армию, как освободительницу от ига большевиков.

Снабжение, обещанное еще в июне англичанами, все не прибывало и настроение, конечно, падало, в особенности когда в середине июля из Либавы прибыл первый эшелон ливенцев, великолепно одетых, обутых и снаряженных из германских источников и получавших, как всем было известно, свое жалование совершенно правильно 1-го, 11-го и 21-го числа каждого месяца. Контраст между ними и войсками, снабженными союзниками, говорил не в пользу последних; англичане поняли это и через 10 дней после прибытия ливенцев прибыл 5 августа первый пароход с оружием н снаряжением.

Во всех распоряжениях английских представителей чувствовалась сильная нервность под влиянием страха перед усилением германского влияния. Эта нерв­ность особенно рельефно выразилась в приказании генерала Марча, переданном ген. Юденичу в ультимативной форме о сформировании в Ревеле северо-западного русского правительства, причем дан был список лнц, долженствовавших войти в состав правительства с угрозою, что если это правительство не будст сформиро­вано в течение 40 минут, то всякая поддержка русской армии будет немедленно прекращена. Так создалось северо-западное русское правительство Лианозова.

Видя такое безвыходное положение Юденича, и эстонцы стали обращаться с ним все с большим нахальством. Был даже такой случай, что вагон генерала Юденича, вызванного англичанами в Ревель на совещание, распоряжением местного эстонского коменданта был отцеплен от поезда на ст. Нарва. Эстонская армия, за исключением нескольких хороших полков на фронте, недоброжелательно, даже враждебно смотрела на русских и устраивала им, где могла, неприятности. Доверия не было никакого. Благодаря ненадежности эстонских частей, в конце августа нами был потерян Псков. За несколько дней до того уже, Ямбург был занять большевиками.

Положение армии было весьма стесненное на небольшой территории Гдовского и Ямбургского уездов с угрозою справа от Пскова, с Чудским озером в тылу, с морем на левом фланге и с эстонцами в Нарве и за рекой Наровою. Как штаб главнокомандующего в Нарве, так и правительство Лианозова в Ревеле находились на территории республики Эстонии.

Настроение сразу поднялось, когда в сентябре стало обильно прибывать от англичан снабжение и жалование было выдано в денежных знаках северо-западного правительства. Армия обулась, оделась и вооружилась. С громадным подъемом духа армия перешла 28 сент. в частичное, а 10 октября в общее наступление. Уже через несколько дней Луга, Гатчино, Красное Село, а затем и Царское Село были в наших руках. Казалось, что взятие Петрограда неминуемо с часу на час. Вместо того, армия принуждена была начать отступление. Её левый фланг был обойден благодаря тому, что он не был должным образом обезпечен эстонцами и английским флотом. Правый фланг у Царского Села попал в тяжелое положение благодаря тому, что вследствии недостижения нашими частями ст. Тосно на Николаевской жел. дор. Троцкий со свойственной ему энергией сумел подвезти наскоро громадные красные резервы. Взятие Гдова большевиками явилось серьезной угрозой глубокому тылу. Неисправление моста чрез Лугу у Ямбурга, взорванного еще в августе нами же, имело катастрофическое влияние на невозможность организовать подвоз всего необходимого для армии.

Словом, все казалось сложилось так, что армия должна была погибнуть. Ей удалось еще вырваться из охвата большевиков, но дни её были сочтены.

В январе 1920 года эстонцы начали мирные переговоры с большевиками. Северо-западная армия была оттеснена в Эстонию, где ее преследовали, оскорбляли и разоружали. Дошло до ареста самого Юденича, которого только спасло энергичное вмешательство французского военного представителя.

Русских начали убивать на улице, запирать в тюрьмы и концентрационные лагеря, вообще притеснять всякими способами. С беженцами из Петроградской губ., число коих было более 10 000, обращались хуже, чем со скотом. Их застав­ляли сутками лежать при трескучем морозе на шпалах железной дороги. Масса детей и женщин умерло. Все переболели сыпным тифом. Средств дезинфекции не было. Врачи и сестры при таких условиях также заражались и умирали. Вообще картина бедствия такова, что если бы это случилось с армянами, а не с русскими, то вся Европа содрогнулась бы от ужаса. Американский и датский Красные Кресты делали, что могли, но помочь в крупных размерах никто не мог. Кто был крепок — выдержал, остальные померли. Началась ликвидация. Начальство уехало. Ликвидационная Комиссия сделала, что могла, но судьба героев бывшей северо-западной армии еще не определилась и они понемногу рассеивались по всем странам света. Значительная часть однако находится еще в неимоверно тяжелых условиях в Эстонии и долг чести был бы для наших союзников совместно с бывшим русским высшим командованием обеспечить им эвакуацию в какую нибудь страну, где герои неимоверно тяжелого похода нашли бы возможность для дальнейшего существования для себя и своих семей.

Не место здесь разбираться в причинах, приведших к этому печальному результату. Критика событий может быть ценной только, если она беспристрастна, а для этого нужно иметь в руках материалы, которые сейчас еще недоступны. Но, что уже теперь можно сказать, это, что вину нельзя сваливать на одного, а что мы должны принять во внимание стечение всех обстоятельств. Конечно, очень сомнительную роль при наступлении на Петроград сыграли эстонцы, в особенности, тем, что они не обеспечили левого фланга и не сумели вести переговоров с гарнизоном Красной Горки. Только уже при отступлении присутствие их на левом фланге спасло армию от охвата с этой стороны.

Отсутствие английского флота, задача коего был обстрел Кронштадта и Красной Горки и обеспечение левого фланга армии от десантов с моря, имело катастрофические последствия. Отсутствие его объясняется тем, что он был отозван для участия в обороне Риги от наступления Бермонда.

Почему Бермонд решился выступить, вообще, и в данный момент в особенности, конечно, всегда останется загадочным. Еще за месяц до наступления на Петроград ген. Юденич был лично в Риге и вызывал к себе Бермонда, но Бермонд к нему не явился, после чего Юденйч его объявил изменником русского дела.

Полковник Бермонд, называвший сам себя также князем Аваловым, был человеком весьма тщеславным и воображал, что может идти против больше­виков только во главе собственной армии, которой он дал наименование западной добровольческой. Германцы и, в особенности, ген. граф ф. д. Гольц, великолепно учитывая эту черту его характера, сумели воспользоваться ею, чтобы уговорить его предпринять наступление на Ригу с русскими его войсками именно в то время, когда Юденич начал свое наступление на Петроград. В германских интересах, как их понимали германские военные, лежало, чтобы наступление Юденича не удалось, т. к. освобождение Петрограда с помощью союзников означало бы укрепление их влияния в столице, а следовательно и в организации будущего русского правительства. Можно поэтому предполагать, даже если этого нельзя доказать документально, что Бермонд сознательно или бессознательно (это безразлично) действовал в интересах германской политики во вред интересам России. Почему его правительство, во главе которого стоял человек безупречной честности, несомненно преданный России сенатор граф К. К. Пален, тоже пошло по тому же пути, можно объяснить лишь непониманием общего положения, политической близорукостью и слишком большим доверием к полководческим талантам Бермонда.

Но вина лежит также и в общем руководстве, где чувствовался недостаток сильной воли. Нельзя не упомянуть о неладах и интригах среди высшего командного состава и их штабов. Снабжение армии, когда она быстро продвигалась, технически было плохо налажено в особенности благодаря отсутствию железнодорожного моста у Ямбурга. Конечно, и дисциплина в некоторых частях армии была не на должной высоте и вообще к армии примкнуло масса элементов нравственно нечистых, запачкавших своими действиями доброе имя армии. Но честь героям, положившим за высокую идею воссоздания России свою жизнь. Могилы их в Красном Селе и Гатчине громко говорит об этих богатырях, которые носили с честью белый крест на рукаве, являясь истинными идейными крестоносцами, положившими жизнь свою, чтобы освободить родную землю от господства преступных извергов челове­чества - коммунистов и их приспешников и наймитов. Честь всем героям этого похода, которые вновь доказали, к чему способен русский солдат при самых ужасных условиях, его окружающих. Но стыд и срам тем, которые в минуты общего подъема опозорили имя добровольческой северо-западной армии и осквернили тот крест, которым армия гордится. Да поймет, наконец, будущая Русь, что против извергов и преступников, какими являются вожаки коммунистов, можно бороться лишь с чистыми руками, доказывая не словами, а делом, что идейные крестоносцы приходят единственно для того, чтобы сломить ту нечистую антихристианскую силу, которая временно восторжествовала на Руси. Победа над больше­виками из победы военной должна обратиться в победу нравственную; пока этого не будет, никакие военные победы, как бы блестящи они ни были, не дадут России того возрождения, ради которого ведется братоубийственная война.

Результат неудачной борьбы с большевиками в 1919 году означает для России дальнейшее расчленение её, усиление новых окраинных государств, распространение власти советов на всю русскую территорию от Белого и Балтийского морей до Черного и Каспийского и укрепление в России системы, приводящей страну к полному истощению её блогосостояния.

Для Западной Европы успех большевиков означает усиление крайне-левых революционно настроенных партий, тормозящих постоянными забастовками возвращение народов после войны к нормальной жизни. Если оценить убытки уже по­несенные Западной Европой и еще предстоящие ей, то ясно будет, что даже с деловой точки зрения выгодно было бы истратить своевременно хотя бы и крупные суммы на победную борьбу с большевизмом в России, чем дать большевистской заразе в Европе принять затяжной характер.

Для России, быть может, этот печальный исход окажется целебным. Русские патриоты поймут, наконец, что против крайних элементов коммунизма нельзя бороться во имя каких ни будь расплывчатых неопределенных либеральных лозунгов. Необходимо выдвинуть против анархии лозунг сильной власти, а против антихристианского социализма - лозунг христианства. Последний лозунг предполагает высокий нравственный уровень русских патриотов, и если последняя година испытания приведет Россию к нравственному возрождению на христианских началах, то можно будет сказать, что и это время не прошло без пользы для человечества и для России.


Источник - «Архив русской революции», т. 2 /сост. И. В. Гессен. стр. 143-169.

Comments are closed.