Князь А.П. Щербатов о А.Ф. Керенском и Николае II

Щербатов, Алексей Павлович (1910—2003) — князь, президент Союза Российских Дворян Северной и Южной Америки, член Русской Академической Группы, почетный член Конгресса русских американцев.

А.П.Щербатов, потомок двух дворянских родов – Барятинских и Щербатовых - ведущих свою родословную от самого Рюрика.
Цитата из «Воспоминаний»: ... Также как и Щербатовы, четверо Барятинских поставили свои подписи на актах избрания в цари Бориса Годунова и, позднее, – Михаила Романова.

Князья Черниговские.

Потомок Рюрика, Святослав II, сын Ярослава Мудрого и внук свя­того Владимира (Красное Солнышко) был великим князем Киев­ским и Черниговским и являлся началом старшей линии дома Рю­рика. От этой линии происходит святой Михаил Черниговский, князь Новгородский и великий князь Киевский и Черниговский, от которого берет начало древний русский княжеский род Щер­батовых. Мощи св. Михаила Черниговского, убитого татаро-монго­лами были перевезены из Киева и покоятся в Кремле. Впервые род Щербатовых, упоминается в 1398 году в городе Тарусы. "Родона­чальник — князь Василий Андреевич Оболенский по прозвищу Щербатый, (XVII колено от Рюрика)" занесен в Бархатную кни­гу в 1492 году.

В нашей семье передавалось одно из преданий, объясняющее по­явление родовой фамилии. Князь Иван Тарусский и Оболенский, так первоначально назывались мои предки, во время Куликовской битвы в 1380 году получил ранение лица саблей — ущерб, отчего сын его Василий был прозван Щербатым. Так род продолжал но­сить имя Щербатый или Щербатой почти до конца 17 века, пока не трансформировался в Щербатова.

Хотя члены нашей фамилии начали служить при государях с 15 ве­ка, политическое восхождение рода приходится на период правле­ния Ивана Грозного (1530—1584). Из пяти окольничих (придвор­ный или думный чин в Боярской думе) двое носили нашу фами­лию. В 1572 году князь Осип Михайлович Щербатов, воевода и окольничий, командовавший московскими войсками в войне с Литвой и Польшей, прославился своими подвигами, за что Иван Грозный наградил его именным кубком, который я получил по на­следству от отца. К сожалению, мои родственники, по странному недоразумению, его продали. Помимо окольничих, Щербатовы в 15 веке были стольниками (дворцовый чин, назначались на воевод­ские, посольские, приказные должности), а также стряпчими (дворцовый придворный чин, судебные чиновники). Предки по отцовской линии всегда входили в Боярскую Думу, они принима­ли участие в подписании акта на избрание в цари Бориса Годуно­ва и, позднее, в 1613 году, Михаила Федоровича Романова, первого из этой династии. Охраняли польско-литовскую границу и грани­цы Киева, Рязани, Тюмени, Тарусов, Воронежа, Ярославля, Влади­мира, Новгорода, Казани, Мурома, Твери, Астрахани, Костромы, Тулы, Томска, Тобольска, Смоленска, Воронежа. Состояли в охра­не Москвы во время отсутствия государя, сопровождали царей в походах и поездках. Сражались с половцами, татаро-монголами, шведами, турками, поляками, болгарами, участвовали в Крымских и Троицких походах.

"Князья Щербатовы в 17 веке — многочисленная фамилия мос­ковских дворян, играли видную роль в приказном и воеводском управлениях. В 18 и 19 веках занимали высокие государственные административные и военные посты" .


Александр Федорович Керенский

"Я не знаю, зачем и кому это нужно. Кто послал вас на смерть недрожащей рукой?.."

Керенский... Он отправил юнцов на защиту Зимнего дворца, хо­тя можно было предположить, что неуправляемая толпа унич­тожит нестрелянную молодежь. Эта песня Вертинского «На смерть юнкеров», до последних дней была укором Александру Федоровичу...

Наша первая встреча произошла, в Париже в самом начале 30-х годов. Александр Федорович, выехав вместе с политиками Це­ретели, Мельгуновым из Берлина, бывшего до экономической катастрофы Германии столицей русского зарубежья, старался завести во Франции новые контакты, связи, много общался с русскими. Знакомство наше было мимолетным, но я не преми­нул рассказать об этом отцу, на что тот заявил: "Прокляну, если продолжишь общаться с губителем России". Отец не мог про­стить Керенскому февральской революции, уничтожения мо­нархии. Больше во Франции пути наши не пересекались. Из Парижа Керенский бежал от Гитлера в Португалию, где полу­чил разрешение на въезд в Америку.

В 1947 году мы встретились и сдружились уже в Нью-Йорке. Александр Федорович был тогда редактором газеты "Дни", пе­реименованной из "Голоса России" после покупки ее группой эсэров (социалистов-революционеров). Кроме того, стал чле­ном нью-йоркской "Лиги борьбы за народную свободу". То есть активно пытался продолжать политическую деятельность. Из Франции он вернулся с некоторым осадком от эпизода, проис­шедшего возле русской церкви на рю Дарю, 10 — какая-то женщина, обращаясь к дочери, сказала: "Посмотри, этот чело­век погубил Россию". Александр Федорович никогда не смог за­быть тех слов, жил с воспоминанием, как клеймом. Сам он об этом не рассказывал, но историю, поведанную Зензиновым, подтвердил молчаливым кивком.

Владимир Михайлович Зензинов, эсэр, друг Керенского, хоро­шо знал его по Парижу, по издательским делам. Зензинов одно время был близок с Лениным, с которым разошелся во взглядах до ненависти. С Керенским же продолжал дружить всю жизнь, и мы часто встречались втроем.

Некоторые истории Александр Федорович рассказывал с удо­вольствием и не по разу. Одна из них касается его переезда из Португалии в Америку: "Я сел на пароход из Лиссабона в Нью-Йорк. Встретил массу интересных и известных людей, уехавших из оккупированной немцами Франции. Однажды подходит ко мне Ашберг, друг Ленина, директор "Промбанка", первого не капиталистического банка, открытого в Москве после револю­ционной конфискации, и говорит:

— Господин президент, вы знаете кто я такой? Я — Алаф Аш­берг. А вы знаете, что я дал двадцать пять миллионов золотых рублей вам на революцию?

— Знаю. Потом вы дали Троцкому сто миллионов. И я не подал ему руки, спрятал за спину".

В этой ситуации Керенский, вероятно, чувствовал себя принци­пиальным политиком, испытывал самоуважение.

Американская жизнь Александра Федоровича началась с Кали­форнии. Его устроили работать в архив "Гувер Фаундейшн" в Пало-Альто, иногда приглашали читать лекции в Стэндфордс-кий университет. Жалованье платили по тем временам прилич­ное — две-три тысячи в месяц, так что жизнь была неплохая, но малоинтересная. Поэтому приглашение супругов Симеон пере­ехать в Нью-Йорк он принял без колебаний. Керенский посе­лился в их прекрасном особняке на 91-й улице в восточной ча­сти Манхэттена. Мистер Симеон, конгрессмен, друг Александ­ра Федоровича, вскоре умер, но Керенский остался жить в отве­денных ему двух комнатах на втором этаже. Здесь я его наве­щал.

В первый раз мы пришли вместе с Данилой Волконским. Ке­ренский был внимателен и гостеприимен: "Я знаю, князь, что вы интересуетесь русской историей. Я буду вам специально рас­сказывать, будем беседовать". Миссис Симеон часто приглаша­ла нас на обеды, которые роскошно готовили и сервировали японцы — супружеская чета. Гостиная была уютная и элегант­ная с камином, книжными шкафами, хорошего вкуса мебелью.

Все выглядело мило и располагало к душевным разговорам. Ке­ренский любил рассказывать своим чарующим сильным баритоном, но только до тех пор, пока разговор не касался тем, ему неприятных. Я с удовольствием проводил с ним долгие часы за беседами: он вспоминал революцию, свое недолгое властвова­ние, увлекался, эмоционировал. Временами я чувствовал, что он, ощущая на себе колоссальную историческую тяжесть, явно хо­тел выговориться. Помимо политики Александр Федорович ин­тересовался иконами, много читал. Любимый писатель его тоже был Достоевский, которого он ценил больше Толстого и Турге­нева, что являлось дополнительной почвой для нашего общения. Меня притягивало к нему, словно магнитом. Он обладал неотра­зимым обаянием, выглядел моложаво и пользовался успехом у женщин даже в преклонные годы. Американские знакомьте на­зывали его мистер президент, кланялись ему, что льстило Керен­скому необыкновенно. Он всегда старался казаться молодым: зимой ходил, не покрывая головы со стрижеными бобриком се­доватыми волосами; будучи близоруким, опирался на палочку, но передвигался быстро, почти бегом. При этом любил пользо­ваться не очками, а лорнетом на черной ленте, что выглядело не­сколько нелепо. Но я знал, что за внешней маской своеобразной бравости скрывался человек одинокий, довольно слабый, всеми отвергнутый, этакая спорная историческая фигура.

Первая эмиграция, в большинстве своем белая, относилась к Александру Федоровичу враждебно. Даже верховное командо­вание Белой армии в одном из приказов упоминало о нем как о предателе. В эмиграции Керенский стал скорее националис­том, а не социалистом, отошел от меньшевистских взглядов. Меньшевики его за это невзлюбили. Официальные же национа­листы считали предателем. В силу ли отверженности или бь1Л он действительно глубоко верующим, в Нью-Йорке регулярно хо­дил в церковь и выстаивал все службы от начала до конца. Впро­чем, мог молиться за свое спасение... И в октябре 17-го года, и позднее, в Париже.

В 1917-м Александр Федорович бежал из Зимнего дворца, окру­женного революционно-настроенными солдатами и матросами, когда казаки генерала Краснова решили выдать его большеви­кам в обмен на свободный пропуск для них на Дон. Благодаря мистеру Робинсону, представителю американского Красного Креста, одетый в американскую шинель, Керенский, рискуя быть узнанным, прошел сквозь толпу, где его ждал эсэр В. фаб­рикант, и был вывезен на американской военной машине на конспиративную квартиру. Об этом мне рассказывал Уайтхауз, секретарь американского посольства в Петербурге, который был женат на княжне Тамаре Багратион-Мухранской, и мы бы­ли хорошо знакомы.

Мало кто из окружения Керенского того периода бросился бы с большим энтузиазмом на его спасение. Известно, что Милю­ков, Плеханов, Гучков, Владимир Дмитриевич Набоков, управ­ляющий делами Временного правительства, погибший, при­крывая Милюкова в момент покушения на него, относились к Александру Федоровичу резко отрицательно. Церетели, тоже не любивший его, говорил, что в Совете рабочих депутатов Ке­ренского презирали и держали как заложника во Временном правительстве, поскольку имя его имело определенный вес. Ка­деты Набоков и Милюков терпели его по инерции за долж­ность, которую он занимал после переворота 1917 года.

О предотвращении возможного покушения на свою жизнь я слышал от Александра Федоровича не один раз. Во французской группе его масонской ложи "Свободная Россия" появился со­ветский агент, которых было много в этот период в эмиграции. Офицер-корниловец Коротнев, принятый в архив администра­тивного центра, выкрал у эсэров этой группы большую часть документов. Перед исчезновением Коротнев оставил кому-то записку: "Убить Керенского я был не в силах". НКВД получило бумаги, но сам Коротнев исчез. Весь архив хранился в неболь­шом парижском особняке Александра Федоровича, где он жил совершенно один. Коротнев часто его навещал, засиживались за полночь, разговаривая о России, политике, большевиках. унич­тожить Керенского агент мог легко, но... Сам Александр Федорович цитировал Коротнева: "Убить бы вас я не смог, так к вам привязался. Ваш шарм и открытость обезоруживают меня".

Керенский был прекрасным оратором. Особенно искренне зву­чали выступления, касавшиеся волнующих его тем: Россия, со­ветское рабство, хозяйственный развал, утрата свободы, тогда он почти выкрикивал слова, в них звучала его неистребимая лю­бовь к родине, искренняя боль. Это всегда захватывало слуша­телей, и его провожали долгими аплодисментами. Больнее все­го он воспринимал отсутствие в Советской стране свободы, по­клонником которой был и за привязанность к ней, в какой-то мере, пострадал. Раз я спросил его:

— Почему вы допустили в июне первый большевистский пере­ворот, когда были арестованы все большевики? Ленин бежал в Разлив, вы знали, где он, и не арестовали? Почему тогда не рас­стреляли всех?

— Как я мог? Это бы убило свободу, за которую мы боролись. Я не мог тронуть ни Ленина, ни Троцкого.

Впрочем, возможно, у него были и другие соображения. Даже любившая Керенского русская революционерка Брешко-Брешковская давала ему совет:

— Арестуй головку большевиков, посади на баржи и потопи. Возьми Ленина.

— А как же свобода? — воспротивился он.

Надо отдать должное, что благодаря свободопоклонничеству Керенский на посту революционного министра юстиции в пер­вые дни после революции разослал телеграммы по сибирским тюрьмам, освобождая политических заключенных и ссыльных, в результате чего многие из них превратились в героев — Цере­тели, Брешковская.

Патриотические порывы были свойственны Александру Федо­ровичу. Помню о его сожалении по поводу несостоявшегося вы­ступления на открытии учредительного собрания. Он собирался выбраться загримированным из конспиративной квартиры, где находился после побега из Зимнего, и по фальшивому пропуску пройти в Таврический дворец, выступить с открытой речью против большевиков. Владимир Михайлович Зензинов, знав­ший об этом намерении, сначала отговаривал Керенского, за­тем привез категоричное "нет" от ЦК партии эсэров, справед­ливо полагая, что пламенная речь за свободу России кончилась бы расстрелом всех эсэров.

Меня интересовало, как принималось решение об аресте госу­даря и членов царской семьи и была ли какая-то возможность избавить их от того страшного пути, который завершился под­валом Ипатьевского дома в Екатеринбурге. Мало кто знает, что, подписав отречение, Николай на пути из Пскова в могилев-скую ставку попытался аннулировать свой манифест и снова возложить на себя монаршую власть. Его, впрочем, никто не поддержал, но об этом стало известно в Петрограде. По прибы­тии в Царское Село император с семьей были арестованы. Од­нажды после долгого колебания Керенский все-таки ответил на мой вопрос: "Решение об аресте вынесла наша ложа". Речь шла о могущественной масонской ложе Петербурга "Полярная звезда". Напомню, что все члены первого состава Временного правительства, за исключением профессора Тимашева, были масонами, при этом — ярыми антимонархистами. Именно ма­соны настояли на объявлении России республикой через своего представителя В. Фабриканта. И все-таки после свержения го­сударя Россия еще полгода, вплоть до 1 сентября 1917 года, ос­тавалась империей, Керенский боялся принять решение — официально провозгласить республику.

А месяцем раньше, в августе того же года, когда по-прежнему имелся шанс сделать выбор между главнокомандующим рус­ской армией Корниловым, назначенным самим же Керенским в марте, и Лениным, он Корнилова не поддержал, и не потому что с вождем пролетариата они были земляки: оба из Симбир­ска. Ленина Александр Федорович не любил и не воспринимал как серьезного политика. Он испугался "правизны" Корнилова и потери прокламируемой им, набившей оскомину свободы. Более того, в июле он объявил Корнилова изменником за его приказ о введении смертной казни за нарушения дисциплины в прифронтовой полосе и проведение нескольких карательных экспедиций против бунтовщиков. Керенский поспешил смес­тить его с должности и сам занял освободившееся место глав­нокомандующего, окончательно разложив армию, продолжая проповедовать идеи все той же свободы, популистские лозунги о правах и мало об обязанностях. В результате вместо наступле­ния, напитавшиеся свободой, солдаты заняли агрессивную по­зицию по отношению к офицерам, сотнями бежали из воин­ских подразделений и грабили население. Когда Керенский по­нял, что армия неуправляема и ему самому может грозить рас­права, он заменил себя генералом Духониным, вскоре убитым большевиком Крыленко. Уже в октябре большевики частично владели ситуацией в ставке и армии.

Возглавляя Временное правительство, предпринимая действия, фактически направленные против монархии, Александр Федо­рович лично к Николаю II относился с симпатией. Вспоминал, что, когда первый раз приехал на свидание с арестованным го­сударем, долго не решался подать руку, но все-таки протянул, и они поздоровались. Говорить об императоре он не любил. Ходи­ли слухи, что группа офицеров собиралась организовать побег императорской семьи при переезде из Царского Села в То­больск, и Керенский выделил два миллиона рублей из специаль­ных фондов, передав деньги для Вороновича Николая Владими­ровича, верного друга Александра Федоровича, военного, в про­шлом камер-пажа вдовствующей императрицы Марии Федо­ровны. Но деньги офицеры пропили, загубив все дело. Кто зна­ет? Это вполне похоже на Керенского. В нем, на мой взгляд, по­стоянно боролись два начала: непомерные амбиции, тщеславие, самоуверенность, авантюризм. С другой стороны — при поли­тической нерешительности, честность, преданность и любовь к России, русскому народу, которому искренне хотел добра и своЬоды. Его раздвоенная душа однажды прорвалась на госу­дарственном совещании: "Какая мука все видеть, все понимать, знать, что надо делать, и сделать этого не сметь".

Я много раз возвращался к теме царя, и в один из визитов Ке­ренский мне сказал, что, когда Николай II был под арестом, еще в Царском Селе, секретную миссию по переправке его за гра­ницу через Финляндию в Швецию предлагал организовать ге­нерал Карл Густавович Маннергейм, будущий главнокомандую­щий финской армией. Находясь на русской службе, он был без­заветно предан государю и не упускал случая подчеркнуть: "Я подданный великого князя Финляндского".

Здесь нужно внести некоторую ясность: великое княжество Финляндское вошло в состав Российской империи по соглаше­нию, подписанному проигравшей войну Швецией в 1810 году. Российские монархи имели в Финляндии определенное влия­ние через назначаемых русских губернаторов, однако княжест­во не являлась российской «вотчиной», а существовало на пра­вах автономии. Эта демократическая страна, называвшаяся ве­ликое княжество Финляндское, управлялась на основании соб­ственной конституции местным парламентом. И лишь после отречения российского императора союз двух государств авто­матически потерял силу. В декабре 1917 года советское прави­тельство признало независимость Финляндии.

В 1936 году я встречался с Маннергеймом, элегантным, краси­вым, успешным бывшим офицером Кавалергардского полка, к моменту встречи прославившимся как герой Первой мировой войны. Он уже носил титул финляндского маршала, но по-прежнему очень позитивно относился к России, хорошо гово­рил по-русски. А в 1946 году, оставив пост главнокомандующе­го финской армией, стал президентом Финляндии. Встреча на­ша проходила, можно сказать, в домашней обстановке: Карл Гу­ставович был очень дружен с моей богатой тетей, графиней Елизаветой Владимировной Шуваловой, урожденной Барятин­ской. Маннергейм сказал мне тогда, что вывезти царскую семью на тайном эшелоне не составляло труда, и он готов был в 1917 году вместе с армией поддержать генерала Юденича, но Керенский на это не пошел: бегство императора сразу после ре­волюции привело бы к кра\7 Временного правительства. Да и Англия не проявила активной поддержки этого проекта.

Действительно, переговоры с Англией об отправке семьи к дво­юродному брату Николая II, королю Георгу V, имели место, но резко негативную роль сыграл британский премьер Ллойд-Джордж. В марте 1917 года в войну на стороне Антанты всту­пила. Америка, и Лондон очень дорожил хорошими отношени­ями с новым союзником. Дело в том, что из США в адрес анг­лийского правительства потоками шли письма от влиятельных американцев-евреев (политиков, представителей капитала) с требованием не принимать на Альбионе бывшего русского са­модержца. Об этом мне потом рассказывал тогдашний амери­канский посол в Англии мистер Дэвис. В итоге Ллойд-Джордж, во избежание осложнений с Вашингтоном и опасаясь, что эми­грация Николая II дестабилизирует обстановку в России, осла­бив ее в борьбе с Германией, направил Керенскому шифровку. В ней уведомлялось, что приезд низложенного российского им­ператора в Великобританию сейчас крайне нежелателен.

Думается, что и сам английский король, славившийся своей скупостью, не приложил достаточно усилий для принятия се­мьи императора. Его, конечно, информировали о имевшейся в английском банке сумме царских денег, которая не превышала и ста тысяч фунтов, что для российского монарха, привыкшего к роскоши, явно недостаточно. Еще в 1912 году Николай II пе­ревел обратно в Россию двенадцать миллионов фунтов золотом на строительство железных дорог. Мне известно это от сэра Питера Бакста, сотрудника министерства финансов Временно­го правительства и советника короля Георга V.

Приютить царскую семью предлагал испанский король Аль­фонс XIII. Для этого можно было отправить государя в Крым, где в тот момент находилась его мать, императрица Мария Федоровна. Не участвовавшая в мировой войне Испания легко могла прислать корабль в Черное море. Но Керенский сказал мне, что везти царя через бурлившую Украину было опасно. Тут он явно лукавил. Моя семья покинула Петроград в конце июня 1917 года и добралась на поезде до Симферополя, а оттуда в Ял­ту без всяких проблем.

Несмотря на некоторую разницу во взглядах, наша дружба с Александром Федоровичем продолжалась несколько лет. Я приводил к нему своих знакомых — Керенский вызывал неиз­менный интерес как историческая личность, не только среди русских, но и у американцев. Познакомил его с известным пи­сателем Робертом Пейном, автором книг "Ленин" и "Сталин". Мы провели много времени в квартире Александра Федорови­ча вместе с Романом Гулем, использовавшим немало получен­ных здесь сведений в своих книгах. Я представил Керенскому мистера Холбрука, который известен как американский посол в ООН периода правления Билла Клинтона и друг Эла Гора. Тогда он был восемнадцати-девятнадцатилетним студентом и искал необычную фигуру для интервью. Я посоветовал Керен­ского. Публикация в газете "Браун Юниверсити" привлекла внимание к юному Холбруку и, думаю, положила начало его ка­рьере. Словом отношения наши были взаимоинтересны.

Однажды, это было в 67-м году, Керенский позвонил мне: "Вы поедете со мной в Канаду? Я буду говорить речь 7 ноября, в ка­нун пятидесятилетия русской революции". Я согласился. Зашел к нему в октябре, он репетировал выступление, метался по ком­нате, иногда истерично кричал, заламывал руки. Говорил о до­пущенных ошибках в отношении большевиков, о том, что дол­жен был поддержать Корнилова, снова возвращался к идее сво­боды, оправдывая свое решение не уничтожать большевист­скую верхушку и т. п. Мы собирались в Торонто в начале нояб­ря. Вдруг за два дня до отъезда звонит рыдающий Керенский:

Алексей Павлович, дорогой, все кончено. Глава английского правительства в Канаде (на тот период английской колонии) запретил мое выступление, считая его неуместным.

— Хотите, я приеду?

— Нет, нет, ничего не нужно...

Тогда у него случился первый удар. Через две недели позвонила миссис Симеон, сообщила, что Александр Федорович в госпита­ле "Святого Луки". Отсюда его перевели в дом для престарелых. Умер он в 1970 году.

Керенского отпевали дважды: по православному обряду, о дне которого сообщалось в газетах, и по масонскому, в соответст­вии с традициями и полагающимися церемониальными атри­бутами его ложи. Я посетил обе панихиды.

Последний раз я навестил Александра Федоровича всего за не­делю до смерти. Керенский выглядел необычно слабым, ему тогда было восемьдесят шесть лет, но раньше годы не оставля­ли такого отпечатка. Он заговорил: "Князь, вы должны ненави­деть меня за все, что я сделал, а еще больше за то, что не сделал, будучи российским премьером. Меня стыдятся собственные дети, говорят, что я вошел в историю как отец "керенщины". Прощайте и забудьте меня. Я погубил Россию. Но, видит Бог, я желал ей свободы". То же самое он сказал в личном разговоре пришедшему к нему на следующий день священнику, отцу Александру Киселеву, который исповедовал его многие годы.

Вспоминаю, как часто в последнее время слышал от Керенско­го: "Иногда я думаю: какая ошибка, что я попал в Санкт-Пе­тербург. Остался бы самарским адвокатом, жизнь моя была бы спокойна..." Может быть и так... Кто знает? К сожалению, исто­рия, как говорится, не приемлет сослагательного наклонения. В Петербург Александра Федоровича пригласил известный ад­вокат Бергельсон. Случайно оказавшийся на одном из судеб­ных процессов в провинциальном городе, он был покорен замечательно проведенной защитой подсудимого и красноре­чием молодого Керенского.

После себя Александр Федорович оставил две книги: неболь­шую брошюру, изданную в Англии "Русская революция, или переворот", где как-то старается выгородить себя. Вторая — по-английски, выпущена издателями: Дуэлл, Слон и Пирс в Нью-Йорке в 1965 году — "Россия и поворотный пункт истории". Помню, по случаю выхода его книги в доме госпожи Хелен Симеон был устроен большой прием, на котором помимо мно­гочисленных друзей Александра Федоровича присутствовали представители американской печати, редакторы и издатели книг о России на английском языке. Кроме меня там были Да­вид Шуб, князь Волконский, княгиня Н. Шаховская, писатель Роберт Пейн, и другие известные деятели литературы того пе­риода, а также протопресвитер Александр Киселев.


Воспоминания князя Щербатова

Comments are closed.