Распад “Добровольцев” (“побежденные”): из материалов белогвардейской печати.

Виллиам, Георгий Яковлевич (13 нояб. 1874 в М. — 1926, Белград) — поэт, писатель и переводчик.

 

VІІ

Красные и зеленые

Однажды, уже глубокой осенью, я вернулся домой и засталъ въ бѣлой кухонькѣ у Бурачковъ перемѣну. На большомъ, расписанномъ цвѣтами сундукѣ, замѣнявшемъ намъ письменный и обѣденный столъ, лежалъ накрытый овчиннымъ тулупомъ Павликъ и скрипѣлъ зубами. Возлѣ него, подгорюнившпсь по-бабьему, стояла мать. Глаза у нея были красны отъ слезъ; но она видимо крѣпилась. У двери стоялъ старшій сынъ, только-что верпувшійся съ табачной фабрики. На этотъ разъ онъ не предложилъ мнѣ какого-то «совер­шенно отдѣльнаго» табаку, что продѣлывалось неизмѣнно каждый вечеръ, и смотрѣлъ исподлобья, волкомъ.

Я спросилъ:

—    Что это съ Павломъ?

Мать сверкнула на меня глазами и промолчала. Потомъ рванулась къ дико застонавшему мальчику, схватила его на руки, какъ грудного, перевернула спиной вверхъ и подняла рубашку. Спина несчастнаго Павлика вздулась какъ подушка; она была вся изсиня багровая, изсѣченная такъ, что клочьями висѣло кровавое мясо. Положила сына обратно на дерюжку, постланную на ея приданомъ сундукѣ, хранившемъ фамильныя богатства, и снова подгорюнилась.

Пришелъ отецъ; не поздоровался. Я попробовалъ разрядить сгустившуюся атмосферу и кивнулъ на Павлика:

—    Кто это его такъ?

Павликъ скрипнулъ зубами; но не выдержалъ и опять застоналъ:

—    Ой, мамо моя, больно!

Бурачекъ, насупившись и сопя носомъ, опустилъ глаза и сурово выговорилъ:

—    Увольняйтесь отсюда.

Легко сказать: увольняйтесь! Но кудаѣ Снова пустилъ въ ходъ дипло­матiю. Напомнилъ даже, «что вѣдь мы тоже люди».

Куда тамъ: упорно глядя въ полъ и сопя, Бурачекъ повторилъ:

—    Извѣстно, люди! . . А только — увольняйтесь. Самимъ дѣваться не­куда. И — то въ сараѣ спали изъ-за Васъ въ такой холодъ . . .

Искать квартиру въ городѣ было безполезно. Реквизировать не хотѣлось; да и нечего было реквизировать. Поэтому мы на другой день уѣхали въ Крымъ.

Пароходъ, на которомъ мы плыли по бурному Черному морю, былъ старый и такъ заросъ ракушками, что сдѣлался похожъ на загаженную половинку яичной скорлупы. Волны кидали его какъ мячикъ; къ тому же носъ его былъ перегруженъ и винтъ на кормѣ все время со свистомъ вращался въ воздухѣ. Пассажиры валялись отъ морской болѣзни вповалку, и только я да еще одинъ высокій драгунскій ротмистръ уцѣлѣли и прогуливались по палубѣ. Въ каюту нельзя было войти: вонь и подъ ногами противная слизь, выбро­шенная больными желудками укачанныхъ. Ротмистръ отъ нечего дѣлать стрѣлялъ изъ винтовки — кувыркающихся вокругъ кувыркающагося парохода дельфиновъ, и при каждомъ попавшемъ выстрѣлѣ говорилъ:

—    Что, братъ, коряво?! . .

Когда ему надоѣло безцѣльное истребленіе безобидныхъ морскихъ животныхъ, которымъ бывало такъ радовались всѣ пріѣзжавшіе на Южный берегъ отдохнуть, онъ отнесъ винтовку въ каюту, и мы стали разговаривать.

Мнѣ этотъ ротмистръ почему-то сразу приглянулся. Высокій, статный, загорѣлый, съ бѣлымъ сабельнымъ шрамомъ поперекъ лба и съ серьгою въ ухѣ, онъ былъ по-солдатски простосердеченъ и грубоватъ, любилъ специфическія кавалерійскія словечки и отличался какимъ-то суровымъ рыцарствомъ манеръ и характера. Рубака должно быть былъ отчаянный. Почему-то напоминалъ онъ мнѣ Николая Ростова изъ «Войны и мира».

Въ побѣду Деникина онъ не вѣрилъ. На добровольцевъ, особенно на кавалеристовъ, смотрѣлъ съ презрѣніемъ профессіонала на диллетантовъ.

—    Помилуйте, кавалеристъ долженъ быть на четырехъ конскихъ ногахъ, какъ на своихъ двоихъ, а этотъ — и сидитъ-то, словно собака на заборѣ! . .

Я немного коварно спросилъ его про Буденнаго. Онъ задумчиво протянулъ:

—    Д-да . . . Конникъ хорошій! . . Нашей выучки . . .

Потомъ живо взглянулъ на меня и сказалъ:

—    Впрочемъ, и Буденный никуда не годится ... А ужъ эти «пролетаріи на коняхъ» настоящая мразь! . . Я ихъ всегда разстрѣливаю, этихъ конниковъ. .. Настоящаго кавалериста не разстрѣлялъ бы, будь онъ семь разъ красный! ..

Видя, что меня слегка передернуло отъ его словъ, онъ снисходительно усмѣхнулся.

—    Нашему брату «нервовъ» не полагается. Гражданская война: сегодня ты, а завтра я. И самъ пощады не попрошу, когда попадусь. А попадусь навѣрное — не сегодня, завтра.

Онъ помолчалъ немного; потомъ заговорилъ снова:

—    Повѣрите, до чего дошелъ: вотъ Вы для меня безразличны. А подойди къ Вамъ сейчасъ кто-нибудь, наведи револьверъ, я и не подумаю вступаться. Развѣ отодвинусь, чтобы мозгомъ не забрызгало.

Красныхъ, взятыхъ въ плѣнъ, онъ, по его словамъ, приказывалъ «долго и нудно» бить, а потомъ «пускалъ въ расходъ».

—    Офицеровъ красныхъ, тѣхъ всегда самъ . . .

Онъ оживился и съ засвѣтившимся взоромъ продолжалъ:

—    Поставишь его, Иуду, послѣ допроса къ стѣнкѣ. Винтовку на изго­товку, и начинаешь — медленно наводить. . . Сначала въ глаза прицѣлишься; потомъ тихонько ведешь дуло внизъ, къ животу, и — бахъ! Видишь, какъ онъ передъ дуломъ извивается, пузо втягиваетъ; какъ бересту на огнѣ его, голубчика поводить, злость возьметъ: два раза по немъ дуломъ проведешь, дашь помучиться, и тогда уже кончишь. Да не сразу, а такъ, чтобы помучился досыта.

—    Бывало и такъ: увидитъ винтовку, и сейчасъ глаза закроетъ. Ну, такому крикнешь: «господинъ офицеръ, стыдно съ закрытыми глазами уми­рать». И представьте себѣ: дѣйствовало! — обязательно посмотритъ. . .

—    Подраненныхъ не позволялъ добивать: пускай почувствуетъ. . .

Вообще отношеніе къ взятымъ въ плѣнъ красноармейцамъ со стороны добровольцевъ, было ужасное. Распоряженія генерала Деникина на этотъ счетъ открыто нарушались и самого его за это называли «бабой». Жестокости иногда допускались такія, что самые заядлые фронтовики говорили о нихъ съ крас­кой стыда.

Помню, одинъ офицеръ изъ отряда Шкуро, изъ такъ-называемой «волчьей сотни», отличавшійся чудовищной свирѣпостью, сообщая мнѣ подробности побѣды надъ бандами Махно, захватившими, кажется, Маріуполь, даже поперх­нулся, когда назвалъ цыфру разстрѣлянныхъ, безоружныхъ уже противниковъ :

—    Четыре тысячи!..

Онъ попробовалъ смягчить жестокость сообщенія:

—    Ну, да вѣдь они тоже не рѣпу сѣютъ, когда попадешься къ нимъ . . . Но все-такп . . .

И добавилъ вполголоса, чтобы не замѣтили его колебаній:

—    О четырехъ тысячахъ не пишите. . . Еще, Богъ знаетъ, что про насъ говорить станутъ . . . И безъ того, собакъ вѣшаютъ за все! . .

Не такъ относились къ зеленымъ.

Къ намъ иногда заходилъ членъ военно-полевого суда, офицеръ-петербуржецъ. Совершенно лысый, не безъ фатовства слегка припадающій на правую ножку, съ барскимъ басомъ и изысканными манерами. Руки у него были вы­холенныя, какъ у женщины; лицо землистое, съ мутными, словно плавающими въ какой-то жидкости, мертвыми глазами и мертвой, застывшей улыбкой. Этотъ даже съ извѣстной гордостью повѣствовалъ о своихъ подвигахъ; когда вы­носили у него въ судѣ смертный приговоръ, потиралъ отъ удовольствія свои холенныя руки. Разъ, когда приговорили къ петлѣ женщину, онъ прибѣжаль ко мнѣ, пьяный отъ радости.

—    Наслѣдство получилиѣ

—- Какое тамъ! . . Первую, Вы понимаете, первую сегодня! . . Ночью вѣшать въ тюрьмѣ будутъ ...

Помню его разсказъ объ интеллигентѣ-зеленомъ. Среди нихъ попадались доктора, учителя, инженеры . . .

—    Застукали его на словѣ «товарищъ». Это онъ, милашка, мнѣ гово­рить, когда пришли къ нему съ обыскомъ. «Товарищъ», — говорить, — «Вамъ что тутъ надоѣ» Добились, что онъ — организаторъ ихнихъ шаекъ. Самый опасный типъ. Правда, чтобы получить сознаніе, пришлось его слегка пожа­рить на вольномъ духу, какъ выражался когда-то мой поваръ. Сначала молчалъ: только скулы ворочаются; ну, потомъ, само собой сознался, когда пятки у пего подрумянились на мангалѣ. .. Удивительный аппаратъ этотъ самый мангалъ! . . Распорядились съ ннмъ послѣ этого по историческому образцу, по системѣ англійскихъ кавалеровъ. Посреди станицы врыли столбъ; привязали его повыше; обвили вокругъ черепа веревку, сквозь веревку просунули колъ и — кругообразное вращеніе! Долго пришлось крутить. Сначала онъ не понималъ, что съ ннмъ дѣлаютъ; но скоро догадался и вырваться нопробовалъ. Не тутъ-то было. А толпа, — я приказалъ всю станицу согнать для назиданія, — смотритъ, и не понимаетъ, то же самое. Однако, и эти раскусили, и было — въ бѣга. Ихъ въ ногайки; — остановили. Подъ конецъ солдаты отказались крутить; господа офицеры взялись. И вдругъ слышимъ: крыкъ! — черепная коробка хряснула — и кончено; сразу вся веревка покраснѣла, и повисъ онъ, какъ тряпка. Зрѣлшце поучительное. И что жеѣ Въ благо­дарность за даровой спектакль, подходить ко мнѣ дѣвица, совершенно про­стая, ножищи въ грязи, и — харкъ мнѣ въ физіономію! Ну, я ее, рабу Божію, шашкой! Рядомъ съ товарищемъ положили: женихъ и невѣста, ха, ха, ха!

У воинскаго начальника, о которомъ я говорилъ въ предыдущемъ очеркѣ, былъ денщнкъ «дядя Петра», какъ его всѣ называли. Большой, тяжелый, пожилой мѣжикъ съ самымъ обыкновеннымъ мужицкимъ лицомъ. Хмурый, жест­кие солдатскіе усы, носъ картофелиной, глаза дѣтскіе. Въ первый разъ, какъ я его увидѣлъ, онъ сидѣлъ у воротъ на скамейкѣ. Лицо задумчивое, печальное, а на колѣняхъ хорошенькій мальчишечка въ матроскѣ. Оказалось, сынъ полков­ника, больной.

—    Только дядя Петра и умѣетъ его успокоить, — сказала мнѣ мать ребен­ка. — Ему бы въ сарафанѣ ходить: такъ дѣти къ нему льнуть, что я даже ревновать начинаю... А вѣдь, представьте, красный, въ плѣну! . .

Про себя дядя Петра говорилъ:

—    Все время въ неволѣ — съ самой войны. Сначала у нѣмцевъ три года въ шахтахъ работалъ и лошадью былъ — пахали они на насъ. .. Домой пустили, опять мобилизовали, до деревни не дошелъ, и опять въ плѣнъ. Ну, при­знаться, наши разстрѣлять перво на перво хотѣли, да баринъ мой заступился, къ себѣ взялъ. Ничего, житье хорошее, только-бы домой вотъ!.. Вѣдь мы зубцовскіе сами; жена у меня, двѣ коровы остались, ребята, поди, большіе стали: шесть лѣтъ не видѣлись! . .

Дядя Петра пригорюнился; потомъ сказалъ:

—    Барыня наша, — она добрая, — краснымъ меня дразнитъ. А мнѣ — что красный, что голубой, все единственно: люди мы подневольные, господамъ подверженные; вѣдь и большевики, они нашіего брата не очень-то милують, только что товарищами называютъ . . .

—    И когда только вся эта канитель кончитсяѣ Али, когда перемремъ всѣѣ Неужто и правда, что свѣта конецъ насталъѣ. .

Въ Новороссійскѣ было много красныхъ, плѣнныхъ. Былъ, если не оши­баюсь, категорический приказъ, чтобы ихъ не убивали. Въ рваномъ холщевомъ бѣльѣ, смирные, скучающіе, они слонялись по базару, спали на пристаняхъ. Вообще вели себя, какъ оторванные отъ всего привычнаго мужики. Многіе изъ нихъ не выдерживали голодовки, — кормили ихъ отвратительно, — и вынуж­денной праздности, и уходили въ горы, «въ зеленые».

Къ зеленымъ населеніе и сѣрая солдатская масса добровольческой арміи, и даже стражники, относились двойственно: и побаивались, и сочувствовали. Про нихъ говорили:

—    Насъ они не тронуть . . . Оружіе действительно отберутъ ... У буржуя одежду, которая лишняя, тоже возьмутъ... А такъ — народъ даже очень обходительный. . .

Когда на расположенное неподалеку отъ города царское имѣніе Абрау-Дюрсо, славившееся своимъ шампанскимъ, напали незадолго до ликвндаціи добро­вольчества зеленые, гарнизонъ отдалъ имъ свои винтовки и пулеметы и даль ограбить контору. Отстрѣлнвался одинъ офпцеръ, начальникъ команды. Зеленыхъ нападающихъ было тридцать; солдать шестьдесять, и сидѣлн они въ хоро­шо укрѣпленной конторѣ имѣнія . . .

Однажды въ Новороссійскѣ произошелъ скандаль: осрамилась государствен­ная стража. Переодѣтый агентъ контръ-развѣдки арестовалъ на базарѣ «зеленаго». Вынулъ изъ кармана револьверъ и приказалъ ему идти впереди себя. Зеленый повиновался; потомъ внезапно обернулся и уложнлъ агента на повалъ: револьверъ былъ у него вѣроятно въ рукавѣ шипели. Зеленый, какъ и обыкно­венно, былъ одѣтъ въ англійскую шинель и фуражку, какъ и добровольцы. Поднялась суматоха; затрещали выстрѣлы; многихъ ранили, — вѣдь толпа! — а зеленый исчезъ. Говорили, что стража не особенно стремилась задержать его: умирать никому не охота: ни зеленому, ни стражнику.

Узнало объ этомъ начальство и устроило генеральную порку. Всѣхъ стражниковъ съ базара собрали въ комендантское и приказали имъ перепороть другъ друга, шомполами. Своеобразная это была картина. Стражники, усатые, нерѣдко пожилые люди, спускали штаны, ложились, получали свои двадцать пять шомполовъ, и принимались на совѣсть драть своихъ палачей. Когда кончилась порка, имъ объявили:

—    Завтра опять получите такую же порцію, если не доставите зеленаго! Вы понимаете, что полицейскій мундиръ замарали, вахлаки!

Вахлаки почесались и вышли. Двадцать пять шомполовъ — не шутка; да и мундиръ опять . .. Словомъ, они былп задѣты за живое.

На другой депь зеленый былъ прнведенъ, связанный и основательно избитый. Какой это былъ зеленый и былъ ли онъ вообще зеленый, это составляло тайну возстанавляющихъ свою честь стражниковъ. Начальству, конечно, было тоже все равно. Стражѣ сказали, что они молодцы, а зеленаго въ тотъ же день судили и въ ту же ночь повели разстрѣливать.

На судѣ зеленый держался удивительно хладнокровно; былъ вѣжливъ съ судьями и за смертный прпговоръ поблагодарнлъ — по траднціи всѣхъ смертниковъ. Члены суда рѣшили, что онъ «идейный» большевикъ и были довольны, что осудили можетъ быть и не соотвѣтствующаго, но все-же безусловно опаснаго преступника.

На казнь его повели, связаннаго, десять человѣкъ. Утромъ они вернулись съ - «косы» — мѣсто, гдѣ разстрѣливали, на берегу залива, — и отрапортовали, что зеленый, пользуясь темнотой — бѣжалъ. Снова были пущены въ дѣло шом­пола; на этотъ разъ безрезультатно. Стража стояла на своемъ: зги не было видно, напрасно только заряды потратили, стрѣляя въ убѣгавшаго. Дѣло было предано забвенію.

Стража помалкивала. Честь полпцейскаго мундира была возстановлена: зеленаго они привели.. А что убѣжалъ онъ, такъ что-жъ удивнтельнагоѣ Можетъ быть и былъ онъ вовсе не зеленый! . . Да и что такое зеленыйѣ Нынче зеленый, а завтра — надѣлъ англійскую шинель и ходитъ по базару, охраняя обществен­ную безопастность отъ зеленыхъ но порученію начальства!

VIII

Контръ-развѣдка

Контръ-развѣдка въ добровольческой арміи была многообразна и много­гранна. Она имѣла много различныхъ наименованiй; развѣтвлялась на множе­ство учрежденій; но имѣла нѣкоторое единство въ одномъ: большевики умѣло и удачно использовали ее, какъ вѣрное прибѣжище для своихъ шпіоновъ и агитаторовъ.

Шпіонажъ и контръ-развѣдка на войнѣ считаются необходимыми органами армій. Въ раіонѣ генерала Деникина контръ-развѣдка представляла собой, — выражаясь словами Бурачка-старшаго, — «что-то отдѣльное», что-то ни съ чѣмъ не сообразное, дикое безчестное, пьяное, безпутное. Главное командованіе, а вмѣстѣ съ нимъ и «Особое Совѣщаніе», то-есть Правительство, съ своей стороны, казалось, дѣлали, что могли, чтобы окончательно разнуздать, распус­тить эту кромѣшную банду провокаторовъ и профессіональныхъ убійцъ. Вотъ нѣсколько иллюстрацій, характеризуюіцихъ дѣятельность контръ-развѣдки «дѣда Антона», какъ звали Деникина въ средѣ его подчішенныхъ.

Послѣ занятія одного города въ Крыму большевики разстрѣлялн военнаго врача. Вскорѣ имъ пришлось очистить городъ въ свою очередь. Вдова разстрѣляннаго пошла и указала добровольческой контръ-развѣдкѣ убійцъ своего мужа. Ихъ арестовали и «пустили въ расходъ».

Городъ переходилъ изъ рукъ въ руки нѣсколько разъ. Когда счастье снова улыбнулось краснымъ, отмстившая за смерть мужа вдова собиралась эва­куироваться; но запоздала на пароходъ и вмѣстѣ съ двумя дочерьми, дѣвушками — подростками, попала въ руки авангарду большевиковъ. Вдову узнали и немедленно разстрѣляли на мѣстѣ, а барышенъ посадили въ тюрьму и тамъ — «націонализировали».

Вскорѣ послѣ этого опять пришли добровольцы. Произошла обычная рас­права съ несчастными обывателями. Обезчещенныхъ дѣвушекъ выпустили нзъ тюрьмы, обласкали, вознаградили, какъ могли. Несчастныя твердо рѣшили отмстить за мать и за себя. Однажды онѣ опознали на улицѣ одного изъ комиссаровъ, совершившихъ надъ ними гнусное насиліе, и подняли крикъ. Комиссаръ былъ арестованъ, избитъ и отправленъ въ контръ-развѣдку. Черезъ день барыш­ни снова встрѣтили его на улицѣ; онъ нагло улыбнулся и галантно раскланялся со своими жертвами. Контръ-развѣдка его выпустила; а начальство, къ которому обращались барышни, только руками развело: это учрежденіе имъ не подвѣдомственно, и, во всякомъ случаѣ, вѣроятно онѣ ошиблись! Посовѣтовалп за­быть приключеніе въ тюрьмѣ и съ контръ-развѣдкой не ссориться. . .

Въ Новороссійскѣ контръ-развѣдкою называлось нѣсколько учрежденій; между прочимъ и уголовный розыскъ. Была другая коитръ-развѣдка, выдававшая пропуска отъѣзжающимъ, и другой уголовный розыскъ, вѣдавшій всякія воровскія дѣла. Гдѣ кончалось одно и начиналось другое учрежденіе, сказать не берусь: тутъ все переплелось и перемѣшалось.

Главная и должно быть подлинная контръ-развѣдка помѣщалась на краю города, около такъ называемой «станички», за которой начинались горы и владѣнія зеленыхъ. Дворъ этого заведенія, охраняемый часовыми, былъ почему-то всегда полонъ унылыми фигурами красныхъ. Неподалеку находилась и тюрьма.

Говорили, что по ночамъ здѣсь слышались стоны и вопли; вообще было извѣстно, что то, что творилось въ застѣнкахъ контръ-развѣдки Новороссійска, напоминало самыя мрачныя времена средневѣковья.

Попасть въ это страшное мѣсто, а оттуда въ могилу, было какъ нельзя болѣе легко. Стоило только какому нибудь агенту обнаружить у счастливаго обывателя раіона добровольческой арміи достаточную по его, агента, понятію, сумму денегъ, и онъ могъ учредить за нимъ охоту по всѣмъ правиламъ контръ- развѣдывательнаго искусства. Могъ просто пристрѣлить его въ укромномъ мѣстечкѣ, сунуть въ карманъ компрометирующий документъ, грубѣйшую фальсификацію, и дѣло было сдѣлано. Грабитель-агентъ, согласно законамъ, на сей предметъ изданнымъ, иолучалъ что-то около 80% изъ суммы, найденной при арестованномъ или убитомъ «комиссарѣ». Населеніе было терроризовано и готово добровольно заплатить что угодно, лишь-бы избавиться отъ привязавшагося «гороховаго пальто», не доводя дѣла до полицейскаго участка.

Выходило примѣрно такъ: вся обывательская масса въ ея цѣломъ была «взята подъ сомнѣніе» въ смыслѣ ея политической благонадежности; съ дру­гой стороны существовало стоявшее, — на подобіе жены Цезаря! — выше подозрѣній фронтовое офицерство; за ннмъ шли: контръ-развѣдка, уголов­ный розыскъ, наконецъ государственная стража, дѣйствовавшіе подъ охраной высшихъ властей въ полномъ единеніи съ шайкой спекулянтовъ, грабителей и убійцъ. Все это сонмище, въ концѣ концовъ погубившее добровольческую армію, было въ равноіі мѣрѣ опасно для населенія «глубокаго тыла» — по отношенію къ нему, сонмищу, абсолютно лишенному элементарныхъ правъ человѣка и граж­данина.

Всѣ, носившіе англійскія шинели и подобіе погонъ, ходили въ Новороссійскѣ вооруженными до зубовъ; пускали въ ходъ ногайки, револьверы и винтовки по всякому поводу и, какъ будто, никакой отвѣтственности за это не подлежали. Ибо все остальное подозрѣвалось въ несочувствіи, въ измѣнѣ добровольческому дѣлу, въ злостной спекуляцін, большевистской и соціалистической агитаціи, или хотя бы въ «распространеніи ложныхъ слуховъ» и принадлежности къ «жидамъ».

Даже служившіе въ «прессъ-бюро» и разъѣзжавшіе въ такъ называвшихся «агіо-поѣздахъ» русскіе писатели, иногда довольно извѣстные, и тѣ ходили съ револьверами у пояса. Я встрѣтилъ извѣстнаго поэта у входа въ кафэ Махно, во время происходившей тамъ записи эвакуировавшихся англичанами офицерскихъ семействъ, съ револьверомъ у пояса, сортировавшимъ публику . ..

Сверхъ всего этого въ Новороссійскѣ существовали тайные союзы офицеровъ, имѣвшіе цѣлью охрану жизни и достоинства офицерства. Эти союзы иногда проводили въ жизни постановленія чисто террористическія, и передъ ними трепетали всѣ, не исключал и самого ген. Деникина. Расправа съ Пом. Главнокомандующаго генераломъ Романовскимъ въ зданіи русскаго Посольства въ Константинополѣ послѣ эвакуаціи Новороссійска служить достаточной иллюстраціей для того, чтобы понять, что это было за учрежденіе.

Эта добровольческая «мафія» вынесла, напримѣръ, постановленіе — не доводить до тюрьмы осужденныхъ военными судами на смерть.

Государственная стража усмотрѣла въ этомъ постановленіи «разрѣшеніе на все» и начала действовать. Тѣмъ болѣе, что состояла она преимущественно изъ профессіональныхъ убійцъ, ингушей, лезгинъ, осетинъ.

Въ газету, гдѣ я работалъ, ежедневно попадали коротенькія замѣтки, получавшіяся хроникеромъ въ полнціи, объ убійствахъ арестованныхъ при препровожденіи въ мѣста заключенія. Помѣщалнсь эти замѣткн всегда подъ одинаковымъ заголовкомъ: «неудавшійся побѣгъ». Первоначально замѣтки эти редактиро­вались полицейскими протоколистами такъ: «при препровожденiи въ тюрьму по­кушался бѣжать, за что былъ убитъ». Впослѣдствіи такая редакція показа­лась конфузной начальству и была нзмѣнена слѣдующимъ образомъ: «покушал­ся бѣжать и, послѣ троекратнаго оклика, былъ убитъ конвоемъ». Видимость закопомѣрности была соблюдена, что требовалось: людей не убивали зря, а только послѣ троекратнаго предупрежденія, если таковое не помогало . . .

Отдѣлъ «неудавишхся побѣговъ» удерживался въ газетѣ долго и закончился трагическнмъ каламбуромъ военнаго губернатора.

Однажды мнѣ принесли примѣрно такое сообщеніе. Въ одинъ изъ участковъ государственной стражи, ночью, явился неизвѣстный, назвавшійся — большевикомъ-коммунистомъ. У этого двойного злоумышленника былъ при обыскѣ найденъ паспортъ и удостовѣреніе датскаго консула «съ явно подчищенной датой выдачи», какъ значилось въ протоколѣ. Неизвѣстнаго повели въ контръ-развѣдку и по дорогѣ убили, — вѣроятно послѣ троекратнаго оклика.

На другой день по напечатаніи этого сообщенія, я получилъ «оффиціальное опроверженіе» г. военнаго губернатора. Содержаніе этого любопытнаго доку­мента было таково:

«Въ такомъ-то номерѣ Вашей газеты появилось несоотвѣтствующее истинѣ сообщеніе. Неизвѣстный, назвавшійся большевикомъ-коммунистомъ, въ дѣйствительности былъ конторщикомъ датской фирмы, большевикомъ же себя назвалъ, потому-что, страдая возвратнымъ тифомъ и находясь въ бреду, незамѣченный вышелъ на улицу и попалъ въ участокъ».

Оффиціальное опроверженіе имѣло въ виду реабилитацію бредящаго тифознаго больного, убитаго стражей вѣроятно только для того, «чтобы не возиться» съ нимъ, и совершенно никакъ не реагировало на самый фактъ убійства нуждавшагося въ помощи, больного, неповиннаго ни въ чемъ человѣка властями.

Опроверженіе вѣроятно показалось черезъ-чуръ остроумнымъ даже самому его автору, губернатору, потому что послѣ этого полиція перестала сообщать объ «неудавшихся побѣгахъ».

Я прожилъ въ Новороссійскѣ не долго. Однако при мнѣ, за какіе нибудь три мѣсяца нѣсколько разъ смѣняли комендантовъ въ городѣ и начальниковъ, государственной стражи и обязательно съ преданіемъ суду: за лихоимство, за бездѣйствіе власти и другія преступленія по службѣ. Замѣнявшее ихъ новое начальство кончало тѣмъ же — такова должно быть была его «планида».

Поступивший при мнѣ послѣдній начальникъ стражи первымъ долгомъ пріѣхалъ въ редакцію знакомиться. Этимъ онъ вѣроятно желалъ демонстрировать свое уваженіе къ гласности. Наружность новаго начальника однако немного подгуляла: круглое, румяное лицо съ небольшими, лнхо подкрученными усами, масляные, воровато шмыгающіе глаза; общее выраженіе снисходительное и самодовольное. Типичнѣйшій куроцапъ ! Чтобы не оставалось сомнѣній на этотъ счетъ, онъ въ первую очередь сообщилъ, что «служилъ своему государю въ полиціи семнадцать лѣтъ, можно сказать всю нашу школу прошелъ»! Мнѣ онъ объявилъ, что намѣренъ безпощадно бороться съ преступностью, со взяточничествомъ и прочими смертными грѣхами добрыхъ полицейскихъ служакъ.

Прощаясь съ нимъ, я на всякіи случай, какъ говорится, назвалъ ему свою фамилію. Онъ, сіяя улыбкой, протестующе поднялъ руку:

—    Фамилія не при чемъ: я Васъ узнаю теперь съ перваго взгляда. Если чѣмъ смогу быть полезенъ — милости просимъ въ Управленіе.

При этомъ онъ такъ выкатилъ на меня свои маслянистые глазки, что я едва удержался отъ улыбки.

Въ чемъ выражалась его борьба съ преступностью, я не знаю. По прежнему съ наступленіемъ темноты пощелкивали выстрѣлы на улицахъ; спекулянты и воры по прежнему грабили и воровали въ свое удовольствіе; по прежнему можно было за взятку получить отпущеніе вольныхъ н невольныхъ грѣховъ и откупиться отъ всякихъ полицейскихъ каверзъ. Но, какъ бы то ни было, — намѣреніе новаго начальника было несомнѣнно не лишено искренности.

Я собирался уѣзжать въ Крымъ, когда на Серебряковской, противъ редаціи, былъ среди бѣлаго дня, не то-что ограбленъ, а просто вывезенъ на подводахъ цѣлый складъ мануфактуры. По дорогѣ на пристань я встрѣтилъ катящаго на извозчикѣ начальника стражи. Онъ узналъ меня и сдѣлалъ ручкой; но потомъ раздумалъ, соскочилъ съ пролетки и подбѣжалъ ко мнѣ. Поздоровавшись, онъ спросилъ:

—    Были?

То-есть на мѣстѣ ограбленія.

Я отвѣтилъ, что былъ.

— Удивительные мерзавцы! — возмутился онъ. — Просто руки опус­каются. Понимаете, бросаютъ магазинъ, иадѣясь на какіе-то тамъ замки, а потомъ — полиція виновата!

Логика новаго начальника была несокрушима: плохо не клади, вора въ грѣхъ не вводи! Воистину, не легко ему было бороться съ преступностью при такой путаницѣ понятіи . ..

Передъ самымъ отъѣздомъ ко мнѣ явился высокій, благообразный господинъ въ отличномъ пальто. Онъ отрекомендовался начальникомъ контръ-развѣдки и сказалъ, что пришелъ по оффпціальному дѣлу.

Приходилось разговаривать. Я спросилъ:

—    Что Вамъ угодноѣ

Онъ порылся въ портфелѣ и отвѣтилъ:

—    Вопросъ конфиденціальный. .. Какого направленія была газета «Свобод­ная рѣчь»?

Я разинулъ ротъ отъ изѣмленія: «Свободная рѣчь» была оффиціозомъ «Особаго Совѣщанія». А пока я сидѣлъ съ разинутымъ ртомъ начальннкъ контръ- развѣдки изслѣдовалъ содержаніе моего стола и, не найдя ничего интереснаго, поднялся, вѣжливо откланялся и вышелъ вонъ.

Мнѣ передавали, что съ такимъ же визитомъ онъ являлся передъ отъѣздомъ къ моему замѣстителю по газетЬ. Замѣтивъ на немъ мѣховое пальто, онъ любезно осклабился:

—    Вамъ вѣроятно извѣстно, что мѣха вывозить нельзя?

Но шубу все-таки не тронулъ; вѣроятно изъ уваженія къ гласности.

Comments are closed.