Диссинденты-демократы, кто же Ваши “папы” ?

"Единственное,  чему  можно радоваться,  что сегодня из истории вынимают   прилизанные страницы. Но она становится прилизанной по-другому." Е. Боннэр

 Елена Георгиевна Боннэр (15 февраля 1923, Мерв, Туркестанская АССР — 18 июня 2011, Бостон) — советский и российский общественный деятель, правозащитник, диссидент, публицист. Жена (в девичестве Лусик Алиханова) академика Андрея Сахарова. Последние годы жизни провела в США.

Отец — армянин, Кочаров (Кочарян) Левон Саркисович.

Из родных моего кровного отца Кочарова (Кочаряна) Левона Саркисовича я знала только его мать, мою бабушку, Герцелию Андреевну Тонунц. Ее сестру Елену, которая нянчила меня в младенчестве, и деда я не помню. До революции они жили в городе Шуша, но бежали в Туркестан из Нагорного Карабаха, когда там во время гражданской войны резали армян.  Вот, пожалуй, и конец моей родословной. (Боннэр Е. Г. Дочки-матери. - М. : Прогресс : Литера, 1994.)

Сведения о Левоне Саркисовиче Кочаряне крайне скудны и практически отсутствуют. Иногда пишут что он был дашнаком (члена партии Дашнакцутюн ) и родственником второго президента независимой Армении Роберта Кочаряна (его отец Седрак Саркисович, родился в 1910 г. в селе Астгашен Нагорного Карабаха).

Отчим — Алиханян Геворк Саркисович,  родился в Тифлисе в семье рабочего-армянина. Окончил семинарию в Тифлисе вместе с Анастасом Микояном, вместе с ним был в дашнаках, вместе стали большевиками. Член РСДРП(б) с 1917 года. Активный участник Бакинской коммуны и установления советской власти в Армении в 1920 году. Первый секретарь Компартии Армении в период с декабря 1920 и по апрель 1921. Затем секретарь Бауманского райкома партии, Выборгского райкома партии, секретарь Василеостровского обкома партии, первый секретарь Володарского райкома партии, был избран делегатом съездов ВКП(б), проходивших в Москве – XV (в декабре 1927 г.) и XVI (в июле 1930 г.) В середине 20-х был сослан в Читу за разногласия с председателем Исполкома Коминтерна Г.В. Зиновьевым. В 1927-1928 в  Москве посещал Курсы марксизма. В 1931—1937 гг. работал в Исполкоме Коминтерна заведующим отделом кадров. Арестован 26 мая 1937 года. Обвинен в контрреволюционной и шпионской деятельности по ст. 58 п.п. 1-а-17-8 и 11 УК РСФСР.

Уголовный кодекс РСФСР . Особенная часть

Глава первая
Преступления государственные

1. Контрреволюционные преступления

58-1а. Измена Родине, т.е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу, караются высшей мерой уголовного наказания -- расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах -- лишением свободы на срок 10 лет с конфискацией всего имущества. [20 июля 1934 г. (СУ №30, ст.173)

Ст.ст. 58-1а -- 58-1г введены в действие со времени введения в действие пост. ЦИК СССР 8 июня 1934 г.

Приговор закрытого судебного заседания выездной сессии Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 13 февраля 1938: высшая мера наказания – расстрел с конфискацией имущества. Приговор постановлением ЦИК СССР от 1 декабря 1934 в исполнение приведен немедленно. Расстрелян 13 февраля 1938 года на полигоне "Коммунарка", посмертно реабилитирован.

Мать, Руфь Григорьевна Боннэр (1900—1987)Родилась в Иркутской губ. в семье сибирских евреев. В юном возрасте участвовала в гражданской войне на Дальнем Востоке, училась в КУТВ (Коммунистический университет трудящихся Востока им. И. В. Сталина), затем работала в Средней Азии, в Ленинграде. В 1931–1937 работала в Институте Маркса–Энгельса–Ленина, затем в Московском комитете партии. Была арестована 10 декабря 1937 года, а 22 марта 1938 года приговорена Особым совещанием при НКВД СССР к 8 годам ссылки как ЧСИР (Член Семьи Изменников Родины). Реабилитирована в 1954 году. Восстановлена в КПСС, пенсионер союзного значения.

О своей семье Елена Гергиевна часто рассказывала в интервью - "Атмосфера сложная. Атмосфера  раздвоенности. Потому  что папа и мама были увлеченными и абсолютно искренними коммунистами, а бабушка - великий скептик. И росла я в этом противодействии одного другому."

После ареста отца, в августе 1937-го переехала к бабушке в Ленинград, где продолжила обучение в средней школе. В 1940-м году  поступила на вечернее отделение факультета русского языка и литературы Ленинградского педагогического института им. А.И. Герцена, работала пионервожатой в школе.

А то, что вы были ребенком врагов народа, не мешало вам работать в штате райкома комсомола? Вы не видели в этом противоречия?

Это мне не мешало быть и активной комсомолкой, и работать в штате райкома комсомола старшей пионервожатой. Меня в восьмом классе выгнали из комсомола за то, что я на собрании отказалась осуждать моих родителей. А я, когда отправилась в Москву отвезти им передачи (на пятьдесят рублей раз в месяц принимали, и все), пошла в ЦК комсомола. Там со мной поговорила какая-то девушка (наверное, это было уже после того, как Сталин сказал, что дети за отцов не отвечают, а может, и раньше – не помню). И, когда я вернулась в Ленинград, меня снова вызвали в райком и вернули мой старый комсомольский билет – восстановили. Заодно и других ребят. ..........  И я должна сказать: то, что я была дочерью «врагов народа», не играло отрицательной роли в моей судьбе.

(Интервью Елены Боннэр журналу "Сноб", май 2010 г. )

Елена Георгиевна была дружна с поэтом Всеволодом Багрицким (погиб в 1942 году) - сыном поэта и драматурга Эдуарда Георгиевича Багрицкого.
Участник Великой Отечественной Войны. В разных вариантах биографии указывается, что была мобилизована в Красную Армию медсестрой или была добровольцем.

Из биографии выложенной на сайте "Сахаров-Центр".

1941. — Начало Великой Отечественной войны. Добровольный уход в армию; окончание курсов медсестер РОКК (Российского отделения Красного Креста). Участие в боях в составе пехоты.

Вот что об этом говорит сама Елена Георгиевна.

- И воевали как  медсестра? Или  как пехотинец,  боец?

- Нет.  Я была прислана в армию совсем смешно. Где-то в конце 30-х,  по-моему, в армии отменили  комиссарство   и ввели должность политрука. И появилась такая должность - замполитрука. Это обычно человек, занимающийся комсомольской работой. Я была взята в армию по комсомольской мобилизации в этой должности. Но очень скоро  меня сделали  из политрука  санинструктором.

Интервью с Еленой Боннэр, 20.06.2011

 

И вот начинается война. Сейчас большинству представляется, будто немедленно сотни тысяч людей начали записываться добровольцами. Вы помните это?
Это большая ложь – про миллионы добровольцев. Добровольцев в процентном отношении было ничтожно мало. Была жесткаямобилизация. Всю Россию от мужиков зачистили. Колхозник или заводской работяга – те миллионы, которые полегли «на просторахродины широкой», были мобилизованы. Только единицы – дурни интеллигентские – шли добровольно.Я была мобилизована, как тысячи других девчонок......................

И когда начинается война, вы становитесь медсестрой – еще один романтический образ. Как это выглядело на самом деле?
Интересно, что в начале, при том что я была медсестрой и мобилизована как медсестра, меня поставили на совсем другую должность. Была такая должность, ее очень быстро ликвидировали – помощник политрука. Я даже не знаю, в чем она заключалась, но, наверное, это было примерно то же, что потом избиравшиеся в каждом подразделении комсорги. А моя военная должность вначале называлась «санинструктор».Я оказалась на Волховском фронте (фронт, созданный в 1941 году в ходе обороны городов Волхова и Тихвина Ленинградской области. – М.Г.). И как-то сразу за пределами блокадного кольца. Я даже не помню, как мы оказались за пределами. И я работала на санитарной «летучке». Это такой небольшой поезд из товарных или пригородных вагонов, задачей которого было быстро эвакуировать раненых бойцов и гражданское население, которое оказалось после Ладоги на этой стороне кольца, и довезти до Вологды. Что с ними дальше делали,мы не знали: переправляли куда-то, расселяли куда-то… Многие из них были доходяги блокадные, их просто сразу же госпитализировали. На этом участке нас очень часто бомбили, можно сказать, постоянно. И путь перерезался, и разбомбленные вагоны, и куча раненых и убитых…

(Елена Боннэр: «Воевали не за Родину и не за Сталина, просто выхода не было...» )

Получила тяжёлое ранение и контузию, находилась на излечении в госпиталях Вологды и Свердловска. После выздоровления работала сначала медсестрой, а с 1943 года - старшей медсестрой в военно-санитарном поезде № 122.

И вас в какой-то момент ранило…
Это было около станции, которая носила девичье имя – Валя. И я оказалась в Вологде, в распределительном эвакопункте при вокзале. Это было 26 октября 1941-го.......

...... И вот в эвакопункте на полу рядами стоят носилки, и впервые перед глазами появляется врач в сопровождении медсестер или фельдшеров – не знаю кого. И тут мне – мне несколько раз так везло – первый раз чудесно повезло. Врач доходит до меня и так вот рукой, не отстегивая, поднимает карточку и читает фамилию. И вдруг говорит: «Боннэр Елена Георгиевна... А Раиса Лазаревна тебе кем приходится?» А это моя тетя-рентгенолог, которая в это время тоже в армии была, но неизвестно где. Я говорю: «Тетя». И он говорит сопровождающим: «Ко мне в кабинет».

Только на войне человек может сказать, что ему чудесно повезло, потому что он вдруг оказался не мешком с карточкой, а человеком.
Потом я узнала: его фамилия – Кинович. Ни имени, ничего не знаю. Доктор Кинович. Он командовал этим эвакопунктом и решал, кого в первую очередь обрабатывать, кого без обработки отправлять дальше, кого – в вологодский госпиталь. Оказалось, что он в финскую войну служил под началом моей тети. На вид довольно молодой был. Мне все люди старше тридцати тогда казались старыми. И меня отправили в госпиталь в Вологде же. Госпиталь находился в пединституте. Что вокруг и прочее – я не знаю, я ничего не видела. И первое время очень плохо говорила. У меня была тяжелая контузия, перелом ключицы, тяжелое ранение левого предплечья и кровоизлияние в глазное дно. Я за «женской» занавеской лежала – палат женских там не было, лежала –  сколько времени, не знаю – в госпитале в Вологде. И понимала, что с подачи Киновича ко мне очень хорошо относятся. Ясно совершенно, так сказать, опекают по блату. И довольно скоро из Вологды санпоездом я была отправлена в госпиталь в Свердловск. Там уже было настоящее лечение: мне сшивали нерв, левое предплечье и прочее – а до того рука болталась.

И вам опять чудесно повезло?
Да. Поезд шел долго. Мне кажется, суток двое-трое. В первую ночь нас бомбили на выезде из Вологды, где-то между Вологдой и Галичем. Эту ночь я помню очень хорошо, очень страшно было, страшнее, чем когда меня первый раз ранило. В Свердловске в госпитале я была до конца декабря. Значит, в общем я в госпитале пробыла с 26 октября где-то до 30 декабря. И 30 декабря меня выписали в распределительный эвакопункт, или как там это называлось, Свердловска. Я пришла, сдала свои документы и сидела в коридоре, ждала. И тут ко мне подошел очень пожилой человек в военной форме и спросил меня, что я здесь делаю. Я говорю: жду, что мне скажут. Он мне сказал: «Экс нострис?» (Ex nostris (лат.) – «Из наших». – М.Г.). Я сказала: «Чего?» Он сказал: «Из наших?»
Я сказала: «Из каких?» Тогда он сказал: «Ты еврейка?» Я говорю: «Да». Это единственное, что я поняла. Тогда он достал блокнотик и говорит: «Ну-ка, скажи мне фамилию». Я сказала. Потом он меня спросил: «А вообще ты откуда?» Я говорю: «Из Ленинграда». Он мне сказал: «А у меня дочка и сын в Ленинграде». Кто он и что он, ничего не сказал. «А где твои родители?» Я говорю: «Про папу не знаю. А мама в Алжире». Он сказал: «Какой Алжир?» Я говорю: «Акмолинский лагерь жен изменников родины». Я очень хорошо помню, как на него посмотрела, пристально очень, а сама думаю, что он сейчас мне скажет. Может, он сейчас меня пристрелит, а может, нет. И вот я ему говорю: «Акмолинский. Лагерь, – вот таким рапортующим голосом. – Жен. Изменников. Родины». Он сказал: «Ага» – и ушел. Потом вернулся, почти сразу, и сказал: «Сиди здесь и никуда не уходи». Пришел еще, наверное, через полчаса и сказал: «Пойдем». Я говорю: «Куда?» А он говорит: «А ты теперь моя подчиненная, медсестра военно-санитарного поезда 122. Я твой начальник Дорфман Владимир Ефремович. Будешь обращаться ко мне “товарищ начальник”, но изредка можешь называть Владимиром Ефремовичем. Все»......

.....Научилась. Стала потом старшей сестрой этого самого санпоезда. Вот так мне везло. Мне повезло с Домом литературного воспитания школьников. А на войне мне повезло с доктором Киновичем. А третий раз мне повезло с Владимиром Ефремовичем Дорфманом. Потому что ясно: меня послали бы не на санпоезд, а на передовую. Всех туда посылали тогда. Посылали же просто дыры замазывать людьми. Это начало 1942 года – время, когда никто оттуда не возвращался.

(Елена Боннэр: «Воевали не за Родину и не за Сталина, просто выхода не было...» )

 

СЛУЖЕБНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

 

на Боннэр Елену Георгиевну

1922 года рождения,

лейтенанта мед. службы,

члена ВЛКСМ с 1939 г.

т. Боннэр Е. Г. находилась на службе в ВСП № 122 с декабря 1941 г. по октябрь 1942 г. в качестве младшей мед. сестры и с октября 1942 г. по 18 июня 1945 в качестве старшей мед. сестры. Квалифицированная мед. сестра, выросшая на практической работе, себя проявила как толковый, энергичный работник, заслуженно пользуясь большим авторитетом, как среди раненых, так и руководимого ею персонала. Кроме выполнения прямых обязанностей как старшая медицинская сестра по обслуживанию 6 вагонов для легкораненых она привлекалась к погрузочно-разгрузочным операциям. Хорошо наладила плацкартную систему.

Принимала активное участие в организации политико-воспитательной работы с личным составом поезда в качестве агитатора и групповода полит. занятий.

С февраля 1942 г. до 1945 г. работала секретарем комсомольской организации на ВСП. За образцовое выполнение своих служебных обязанностей имеет ряд благодарностей и занесена на Доску Почета ВСП 122.

 

Нач. ВСП 122 майор  м/сл.                                               (подпись)

День Победы 9 мая 1945 года встретила под Инсбруком (Австрия).

1947–1953. — Учеба в Первом Ленинградском медицинском институте. Профорг курса, комсомольская активистка. Была исключена из института за высказывания по поводу «Дела о сионистском заговоре в МГБ» (на общем собрании выступила в защиту профессора института Василия Васильевича Закусова); после смерти Сталина восстановлена. По окончании института работала участковым врачом, затем врачом-педиатром родильного дома, была заведующей практикой и учебной частью медицинского училища в Москве, преподавала там детские болезни. Посылалась на работу в Ирак, на кампанию оспопрививания. Была удостоена звания «Отличник здравоохранения СССР». В 1965 году вступила в КПСС.  После подавления "Пражской весны" 1968 года в 1972 году вышла из КПСС в связи с несоответствием своих убеждений политике партии.

После моего заявления о поправке Джексона Солженицын прислал, как он пишет, записку. В ней он писал о поправке Милза (примерно то же, что в "Теленке") и просил зайти к его жене Наталье Светловой (к Але, как он ее называет). Мы с Люсей выполнили его просьбу. Разговор проходил без Александра Исаевича. Аля сказала: как я могу поддерживать поправку Джексона и вообще придавать большое значение проблеме эмиграции, когда эмиграция – это бегство из страны, уход от ответственности, а в стране так много гораздо более важных, гораздо более массовых проблем? Она говорила, в частности, о том, что миллионы колхозников по существу являются крепостными, лишены права выйти из колхоза и уехать жить и работать в другое место. По поводу нашей озабоченности Аля сказала, что миллионы родителей в русском народе лишены возможности дать своим детям вообще какое-либо образование. Возмущенная дидактическим тоном обращенной ко мне "нотации" Натальи Светловой, Люся воскликнула:

– На...ть мне на русский народ! Вы ведь тоже манную кашу своим детям варите, а не всему русскому народу.

Люсины слова о русском народе в этом доме, быть может, звучали "кощунственно". Но по существу и эмоционально она имела на них право. Всей своей жизнью Люся сама – "русский народ", и как-нибудь она с ним разберется.
А.Д.Сахаров. Воспоминания. Ч.2. Гл.15

11 декабря мы с Люсей продолжили осмотр Парижа. Люся в 1968 году провела в Париже около месяца, она была одна и свободно ходила, где хотела. Сейчас у нас не было и малой доли тех возможностей, больше же всего сковывало наличие «секьюрити». Все же мы поднялись на Монмартр, посмотрели церковь Сакре-Кэр и видели знаменитых уличных художников. Хотели спуститься на Пляс Пигаль и купить там чулки с люрексом (я говорю в шутку — с люэсом) для наших московских девиц-модниц, но «секьюрити» не разрешили, опасаясь большой толпы и уголовников. Действительно, когда мы проходили по соседней улице, в подворотне мы видели весьма специфическую группу молодых людей со злыми, наглыми лицами, с руками в карманах, где вполне можно было предполагать все что угодно — кастет, свинчатку, складной нож с пружиной. Чулки мы купили в безумно дорогом магазине и не совсем такие, как хотели. Проезжая по улице, где расположены секс-магазины и кинотеатры, демонстрирующие картины соответствующего содержания, мы вдруг увидели в окно машины мирно идущую по тротуару знакомую пару. Это были Булат Окуджава с женой.

Андрей Дмитриевич Сахаров. "Горький, Москва, далее везде"

 

- Пагуошское движение спасло мир от ядерной войны?

- Это было любопытное явление. Ученым всего мира в 1957 году дали возможность обсуждать ядерные проблемы. Ведь у большинства политических и даже военных деятелей того времени было весьма смутное представление, что такое ядерное оружие. Рассказывали, что даже Курчатов, побывав на испытании водородной бомбы, был совершенно потрясен увиденным. А Сахаров и вовсе на некоторое время потерял над собой контроль...

- ...после этого и начался его дрейф в сторону диссидентства?

- Сложно сказать. Сахаров очень сложная, необычная личность. На меня произвела большое впечатление последняя с ним встреча. По существу, Андрей Дмитриевич был уже втянут своей женой Еленой Боннэр в политический бизнес.

Из книги С.П.Капицы "Мои воспоминания": "Елена Боннэр обратилась к отцу с просьбой подписать письмо в защиту одного диссидента. Отец отказался, сказав, что он никогда не подписывает коллективных писем, а если это надо - пишет сам кому надо. Но чтобы как-то смягчить это дело, пригласил Сахаровых отобедать. Когда обед закончился, отец, как обычно, позвал Андрея Дмитриевича к себе в кабинет поговорить. Елена Боннэр моментально отреагировала: "Андрей Дмитриевич будет говорить только в моем присутствии". Действие было как в театре: длинная пауза, все молчали. Наконец отец сухо сказал: "Сергей, проводи, пожалуйста, гостей". Гости встали, попрощались, отец не вышел с ними в переднюю, там они оделись, и я проводил их до машины".

Сергей Капица: "Я как белая ворона! "

- Когда умерла мама, мы некоторое время продолжали жить вместе - папа, я и сестры. Но после женитьбы на Боннэр отец ушел от нас, поселившись в квартире мачехи, - рассказывает Дмитрий. - Таня к тому времени вышла замуж, мне едва исполнилось 15 лет, и родителей мне заменила 23-летняя Люба. С ней вдвоем мы и хозяйничали. В своих воспоминаниях отец пишет, что старшие дочери настраивали меня против него. Это неправда. Просто в дом, где папа жил с Боннэр, меня никто никогда не приглашал. Туда я приходил редко, вконец соскучившись по отцу. А Елена Георгиевна ни на минуту не оставляла нас один на один. Под строгим взором мачехи я не осмеливался говорить о своих мальчишеских проблемах. Было что-то вроде протокола: совместный обед, дежурные вопросы и такие же ответы.
- Сахаров писал, что содержал вас, давая в месяц по 150 рублей.
- Это правда, но здесь интересно другое: деньги отец никогда не отдавал в руки мне или сестре. Мы получали почтовые переводы. Скорее всего, отправлять деньги почтой ему посоветовала Боннэр. Похоже, она предусмотрела такую форму помощи на случай, если бы я вдруг стал говорить, что отец не помогает мне. Но эти алименты он перестал отсылать, как только мне исполнилось 18 лет. И тут ни к чему не придерешься: все по закону.
Обижаться на отца Дмитрий и не думал. Он понимал, что его отец - выдающийся ученый, гордился им и, повзрослев, старался не придавать значения странностям в их с ним отношениях. Но однажды ему все же стало неловко за своего знаменитого родителя. Во время горьковской ссылки Сахаров объявил вторую по счету голодовку. Он требовал, чтобы Советское правительство выдало разрешение на выезд за границу невесте сына Боннэр - Лизе.

- В те дни я приехал в Горький, надеясь убедить отца прекратить бессмысленное самоистязание, - рассказывает Дмитрий. - Между прочим, Лизу я застал за обедом! Как сейчас помню, она ела блины с черной икрой. Представьте, как мне стало жаль отца, обидно за него и даже неудобно. Он, академик, известный на весь мир ученый, устраивает шумную акцию, рискует своим здоровьем - и ради чего? Понятно, если бы он таким образом добивался прекращения испытаний ядерного оружия или требовал бы демократических преобразований… Но он всего лишь хотел, чтобы Лизу пустили в Америку к Алексею Семенову. А ведь сын Боннэр мог бы и не драпать за границу, если уж так любил девушку. У Сахарова сильно болело сердце, и был огромный риск, что его организм не выдержит нервной и физической нагрузки. Позже я пробовал говорить с отцом на эту тему. Он отвечал односложно: так было нужно. Только вот кому? Конечно, Елене Боннэр, это она подзуживала его. Он любил ее безрассудно, как ребенок, и был готов ради нее на все, даже на смерть. Боннэр понимала, насколько сильно ее влияние, и пользовалась этим. Я же до сих пор считаю, что эти шоу сильно подорвали здоровье отца. Елена Георгиевна прекрасно знала, насколько голодовки губительны для папы, и прекрасно понимала, что подталкивает его к могиле.
Голодовка действительно не прошла для Сахарова даром: сразу же после этой акции у академика случился спазм сосудов мозга.


Моего отца свела в могилу Елена Боннэр!

 

- Завещание составлялось при активном участии мачехи, - рассказывает Дмитрий. - Поэтому неудивительно, что право распоряжаться литературным наследством отца досталось Боннэр, а в случае ее смерти - ее дочери Татьяне. Мне и моим сестрам отошла часть дачи в Жуковке. Не буду называть денежные суммы, но доля детей мачехи была больше. Елена Георгиевна сама продала дачу и выдала нам наличные. Но самым виртуозным образом она поступила с деньгами Березовского! Два года назад музей Сахарова в Москве был на грани закрытия - не было средств на его содержание и зарплату сотрудникам. Тогда олигарх подбросил с барского плеча три миллиона долларов. Боннэр тут же распорядилась направить эти деньги на счет Фонда Сахарова в США, а не в России! Причем эта зарубежная организация активно занимается не столько благотворительностью, сколько коммерцией. Теперь миллионы крутятся на счетах в США, а музей отца по-прежнему влачит жалкое существование, - уверяет Дмитрий. - Чем занимается Фонд Сахарова в Бостоне, для меня большая загадка. Изредка он напоминает о себе выступлениями в западной прессе, проводятся какие-то вялые акции. Фондом занимается сама Боннэр.
В Бостоне живет и старшая сестра Дмитрия - Татьяна Сахарова-Верная. Она несколько лет назад уехала туда вслед за дочерью, вышедшей замуж за американца. К деятельности Фонда Сахарова в США Татьяна не имеет никакого отношения. И, как она призналась нам по телефону, ей тоже не известно, чем занимается американский фонд имени ее отца.
А не так давно в Бостоне открылся еще один архив Сахарова. Возглавила его Татьяна Семенова. Зачем понадобился близнец - непонятно, ведь организация точно с таким же названием уже давно успешно работает в России. Недавно стало известно, что правительство США отвалило этой непонятной американской структуре полтора миллиона долларов. То есть детям и внукам Боннэр теперь с лихвой хватит денег на богатые квартиры, особняки и лимузины.

Моего отца свела в могилу Елена Боннэр!

Дополнительные ссылки:

ЕЛЕНА БОННЭР ОБ ИЗРАИЛЕ И ОТНОШЕНИИ К НЕМУ В МИРЕ
Советские правители Армении
Николай Николаевич Яковлев. ЦРУ против СССР

Comments are closed.